Суверенная прелесть

Максим Соколов
17 сентября 2007, 00:00

Наблюдение над тем, как власть достигает высшей и безусловной свободы в своих решениях, а равно и над тем, как уже абсолютная непредсказуемость важных решений апологетами толкуется как выдающаяся добродетель, склоняет к рассмотрению известного в русской истории феномена — как получается, что число несогласных периодически возрастает от неопасного фонового уровня до совсем не безопасного и далеко не фонового.

Начнем с того, что носители освободительного сознания не монолит. Есть твердое идеологическое ядро — люди, которые будут пылать освободительной ненавистью к любой земной власти, хотя бы и самой идеальной. Будут по той причине, что всякая власть есть насилие и всякое государство есть холодное чудовище. При сниженном пороге чувствительности (тут, похоже, действует простая гауссиана, и у известной доли людей порог всегда невысок) это холодное чудовище будет ненавидимым, а то, что оно является удерживающей силой для иных, куда более страшных чудовищ, в расчет браться не станет. «Ваши попытки обмануть меня пустыми страхами и жалки, и презренны» — это честное и искреннее чувство.

Наряду с людьми, у которых таков глубинный склад натуры (и с тем ничего не поделаешь), есть люди, у которых таков склад обстоятельств. Какая-то доля неудачливых честолюбцев — а могут ли все и всегда быть удачливы? — с неизбежностью идет в катилинарии. Здесь, правда, уже нет той фатальности, как у людей с пониженным порогом. В одних случаях вспоминают рецепт «Повесить “Станислава” всем вожакам на шеи», в других случаях вешать не принято, а «Станиславов» на всех не хватит. Разве что на особо настырных, но это целиком проблему все равно не решает.

Однако и прирожденные анархисты (при случае, впрочем, способные сделаться самыми крутыми автократорами), и сформированные обстоятельствами катилинарии составляют весьма небольшую долю, что позволяет успокоенно цитировать пословицу насчет бодливой коровы и ее дефицитов, а возлюбленная тишина остается ненарушаемой. Поскольку остающееся — и при этом подавляющее — большинство в общем и целом признает необходимость власти и недостаточно склонно к экспериментам на тему «Осердясь на вшей, да шубу в печь».

Однако воспроизводящимся из века в век роковым заблуждением власти (которая, будучи безусловно необходимой, обладает свойством безусловно развращать ее носителей) является взгляд на это лояльное большинство как на неотчуждаемое имущество. А равно и взгляд на единожды и — уж тем более многажды — явленную лояльность и готовность входить в положение как на вековечную и неотменяемую народную присягу. Мы дивимся простоте (или лукавству) средневековых королей Франции, склонных раз оказанную услугу — аббатство приютило на ночь королевский двор — обращать в повинность, требуя от аббатства на основании этого оказанного им же благодеяния ежегодно поставлять ко двору столько-то бочек вина и столько-то съедобной живности, но стоит ли дивиться на Каролингов и ранних Капетингов, когда сходную властную психологию мы наблюдаем и в значительно более поздних суверенных демократиях.

Ведь слова Солженицына, столь часто цитируемые и столь редко прилагаемые к жизни, «Горе власти, которая не слушает оппозицию, горе оппозиции, которая не входит в положение власти» применимы не только (и может быть, даже не столько) к оппозиции, сколько к народу вообще. Той власти, которой вовсе безразлично мнение народа, и тому народу, который вовсе не желает входить в положение власти (а это положение бывает не всегда завидным) — такой власти и такому народу тоже радости мало. Если не сейчас, так потом — «Солнце не вечно сияет, // Счастье не вечно везет, // Каждой стране наступает // Рано иль поздно черед, // Где не покорность слепая, // Дружная сила нужна. // Грянет беда роковая — // Скажется мигом страна. // Единодушье и разум // Всюду дадут торжество, // Да не придут они разом, // Вдруг не создашь ничего. // Красноречивым воззваньем // Не разогреешь рабов, // Не озаришь пониманьем // Косных и темных умов. // Поздно: народ угнетенный // Глух перед общей бедой. // Горе стране разоренной, // Горе стране отсталой».

Цитата долга, потому что слишком долга история этого дела. Известная готовность власти как-то сообразовываться с землей, а земли — с властью сменяется все большим отсутствием этой готовности (когда с одной, когда с другой стороны, а наконец того — с обеих), что в итоге ничем хорошим не кончается. «Вот самовластья кара! Вот распаденья нашего исход!» - чего уж там хорошего.

Речь не о тысячелетнем рабстве, но о многовековой недообучаемости. Страшные уроки царям — те, что злоупотребления (к числу которых относится и нарочитое презрение к человечеству) порождают революцию; и страшные уроки подданным — те, что революция хуже всяких злоупотреблений не впечатывают намертво ни в головы царей, ни в головы подданных табличку с адамовой головой и надписью «Не влезай — убьет». Поначалу-то впечатывают, а потом дело забывчиво, а тело заплывчиво — и где та табличка. Безусловного табу не возникает, тем более что попервоначалу ничего и не происходит — табличка пугает, а мне не страшно. То, что процесс распаденья идет не сразу, что Господь Бог долго терпит, начинает внушать уверенность (в общем-то безосновательную), что Господь никогда больно не бьет. Тысячелетний русский «авось» будет пострашнее всякого рабства.

Повторимся: о бесновании прогрессивной общественности сказано уже довольно. Но что сказать, когда хоть оппозиция, хоть позиция при всем своем желании не могут войти в положение власти, поскольку власти совершенно безразлично, войдут или не войдут в ее положение, чем она даже нарочито и бравирует. «Догадываться — это ваше дело, досуг мне вам тут еще чего-то объяснять».

Власти, помнящей про табличку, ни идейные бесы, ни катилинарии особо не страшны — ну разве при обстоятельствах совсем неодолимой силы. Когда власть впадает в страшную прелесть и знать не знает ни про какую табличку, соблазняя и самых умеренных, торжество бесов и катилинариев — только вопрос времени. Возможно, долгого времени — не завтра, что иных и прельщает.