Веселая наука все превращает в золото

Александр Механик
обозреватель журнала «Эксперт»
21 января 2008, 00:00

Алхимия подарила человечеству идею экспериментального изучения природы, но этой служебной с точки зрения современного НТП функцией ее замысел отнюдь не исчерпывается

Киммерийские тени покроют реторту своим темным покрывалом, и ты найдешь внутри нее истинного дракона, потому что он пожирает свой хвост.

Джордж Рипли. «Книга двенадцати врат»

Может быть, арабский артикль «аль» мешает современному и более или менее образованному человеку отнестись к алхимии достаточно серьезно. Ну чем там эти алхимики занимались? Философский камень искали, который превращает все в золото, услужливо подсказывает нам советское среднее образование. Естественно, не нашли, потому как с точки зрения современной науки не существует его в принципе.

На этом можно и закончить, но интеллектуальная заноза остается: во имя чего великий Ньютон тратил годы своей жизни на «зеленого льва» и «красного дракона», а Роберт Бойль всерьез обсуждал перспективы алхимической исследовательской программы как альтернативу декартовской парадигме? Можно еще вспомнить Лейбница, возглавлявшего тайное общество по превращению всего в золото. Легко записать все это по ведомству «заблуждений великих», ведь и великие — дети своего времени. Но достаточно ли повзрослели мы, чтобы окончательно отправить алхимию в музей?

 pic_text1

Советские и западные интеллектуалы прошедшего столетия были настолько потрясены чудесами современного им естествознания, что алхимические чудеса просто ушли в тень (в конце концов, та же трансмутация элементов достигается с помощью ускорителя, а не благодаря насыщенной герметической символикой и мифологемами алхимической рецептуре). При этом лишь немногие из них помнили, что современная наука взрослела и становилась легитимным интеллектуальным институтом не только в диалектической борьбе со схоластической и переплетенной с ней христианской традицией: так называемая герметическая философия (название свое это течение ведет от одной из самых захватывающих интеллектуальных провокаций Средних веков — трактата Гермеса Трижды Величайшего) внесла в становление современного экспериментального познания природы едва ли меньший вклад, чем бэконианская методология.

Алхимия подарила человечеству саму идею экспериментального изучения природы и набор необходимых для этого практик, но этой служебной с точки зрения современного НТП функцией ее замысел отнюдь не исчерпывается: алхимия претендовала на построение целостного мировоззрения, связующего слепые и одновременно гениальные проблески неоплатонизма с молнией Ренессанса.

К числу интеллектуалов, осознавших особую роль алхимии в истории современной человеческой культуры, относится Вадим Рабинович. В отличие от своих западных коллег ему пришлось немало потрудиться, чтобы его работы не остались в ящике стола — сама постановка задачи «алхимия как феномен средневековой культуры» в конце 60-х в наукоцентрированном Советском Союзе была по определению крамольной.

 pic_text2 Елена Кузнецова
Елена Кузнецова

Тем не менее Рабинович умудрился издать свой труд об алхимии и заручиться поддержкой едва ли не всех выдающихся деятелей советского гуманитарного ренессанса (от Бахтина до Аверинцева).

Помимо ставшей уже знаменитой книги «Алхимия как феномен средневековой культуры» Вадим Рабинович написал «Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух», несколько поэтических сборников, вскоре должна выйти книга «Мир с конца и мир с начала. Книгоделательный опыт Хлебникова и Крученых», посвященная русскому авангарду. В настоящее время Вадим Рабинович работает над темой «Образы герметической философии в науке и культуре Нового и Новейшего времени» (грант РФФИ).

 

— Как получилось, что вы занялись алхимией?

— Я окончил Менделеевский химико-технологический институт, а потом Литературный институт имени Горького одновременно с учебой в аспирантуре в Институте горючих ископаемых, где написал диссертацию «Исследование некоторых окислительных превращений пропана на смешанных полифункциональных катализаторах». И хотя оппонентом у меня был министр химии Леонид Аркадьевич Кастандов, но заведующая отделом кадров Института горючих ископаемых недолюбливала евреев, и поэтому меня не оставили там после защиты диссертации. Как-то раз, после того как меня уволили, иду я по Малой Лубянке и вижу: маленькая вывеска — Институт истории естествознания и техники. Это был, как сейчас помню, 66-й год. Захожу, смотрю — никого народу нет, хотя день рабочий. Это меня сразу озадачило, но в то же время обрадовало. Шикарное место, думаю, устроиться сюда на работу было бы отлично. Я бы себе сочинял стихи и на работу бы ходил, как выяснилось потом, два дня (присутственных), и то неполных. Но как туда устроиться — институт был довольно блатной. Я начал ходить туда на всякие семинары и обсуждения, а в 67-м меня взяли на работу. Директором был академик Кедров, он и предложил мне заниматься историей химии. А я попросил, чтобы мне дали алхимию.

— Почему?

— С одной стороны, был химиком. А с другой — у меня склад гуманитарный. Ближе всего к химии и к гуманитарному знанию, конечно, алхимия. И я решил заниматься алхимией. Семен Романович Микулинский, который в этом институте ведал научной частью, спросил меня: «Зачем вам заниматься такой гадостью, как алхимия? Даже Большая энциклопедия считает, что алхимия — лженаука». А тогда как раз начало выходить новое издание Большой советской энциклопедии. Я уже немного знал про алхимию, и к первому тому мне заказали статью об алхимии. И я написал там: «Алхимия — феномен средневековой культуры». Поэтому я уверенно говорю Микулинскому: «А по-моему, в Советской энциклопедии написано совершенно другое». «А ну покажите!» Я ему показываю, он доходит до конца статьи, смотрит: автор — Рабинович В. Л., то есть я. «Так это же вы сами и написали?» Я говорю: «Это неважно, потому что теперь то, что алхимия — феномен средневековой культуры, мнение Большой советской энциклопедии, мерила всего советского знания». Он на меня посмотрел настороженно, и я понял, что буду причиной многих неприятностей.

 pic_text3

— Судя по вашей книге, вы были знакомы с большим количеством людей, которые составляли, если так можно выразиться, цвет советской гуманитарной науки. При воспоминании о том периоде складывается впечатление о нем как о каком-то ренессансе.

— Когда я написал книгу об алхимии, меня начали травить. Мне пришлось принимать меры и посылать свою книгу на множество всяких рецензий тем людям, которые, как я считал, меня понимали. И первыми, кто хорошо отозвался на мою работу, были Михаил Михайлович Бахтин, Валентин Фердинандович Асмус, а впоследствии — Дмитрий Сергеевич Лихачев, Сергей Сергеевич Аверинцев, тогда молодой лауреат Премии Ленинского комсомола, и т. д. Юрий Андреевич Жданов, сын известного партийного деятеля, химик и ректор Ростовского университета, тоже написал замечательный отзыв. Благодаря этому натиску книга про алхимию не как лженауку, а как феномен культуры наконец вышла. Примерно такая была жизнь в эпоху философского или гуманитарного ренессанса семидесятых годов. Не нужно иллюзий. Какой-то ренессансик был, и только потому, что люди готовы были сражаться за каждую строку и писать в стол.

— Хорошо, теперь, может быть, поговорим непосредственно об алхимии?

— Алхимиков я уважаю как потрясающих подвижников, которые тысячу с лишним лет занимались безнадежным делом (золота они не получили все-таки) и по ходу сделали много чего полезного. Но даже не столько поэтому. Я к ним хорошо отношусь потому, что им присуще было нечто, не свойственное современному человеку. Для них были важны не столько результаты, сколько аура мышления, процесс мышления. И мне захотелось реконструировать это мышление — это во-первых. Во-вторых — реконструировать мышление вместе с их делом, то есть с лабораториями, с ретортами, с горелками (тем более что многое вошло в сокровищницу современной аналитической химии: горелка Бунзена, реторты разные). Для этого надо было бы построить маленькую алхимическую лабораторию и повторить шаг за шагом то, что они делали, и, таким образом, вжиться в это действие.

— На основе текстов.

— На основе текстов. Но возможности создать такую лабораторию у меня и у моего государства не было. Что же мне оставалось? Оставалось вчитаться в их трактаты и воспроизвести алхимическую мысль таким образом, чтобы написать алхимический трактат по поводу алхимии. То есть такая двойная рефлексия — написать алхимический трактат об алхимии, одновременно выходя за пределы этого алхимического трактата в современность.

— То есть вы занимались культурной провокацией?

— Совершенно верно. Мой трактат под названием «Алхимия как феномен средневековой культуры» этим и раздражал начальство. Только этим и больше ничем. В конце концов, лженаука, не лженаука — с этим они готовы были смириться. Они не могли смириться с тем, что гуманитарное знание — это веселое знание. Понимаете? Веселое знание.

 pic_text4

— Веселая наука.

— Вообще наука — веселое дело. А они считали, что наука — напыщенное, серьезное, насупленное дело, поэтому они были такие скучные. И вот я написал такой алхимический трактат. Все семь глав в этой книге начинаются с одного и того же рецепта, но каждый раз темы, предусмотренные данной главой, поворачиваются новой гранью — и, таким образом, из семи прочтений вырастает полифоническое целое алхимии. При этом, обратите внимание, алхимия, казалось бы, исчерпала себя, она была, и ее нет, что и говорить. Можно посмотреть на нее как на предшественницу химии, но такой подход был бы слабым. Потому что остальное, то есть всю физиологию, всю стилистику алхимии пришлось бы отбросить как ненужное и оставить только химические формулы, которые можно, да и то неточно, вычленить из алхимических трактатов. Но тогда усыхает живое тело культуры. Культура усыхает и превращается в какой-то такой скелетик, который и как скелет-то, свидетельствующий об этой алхимии, на самом деле неточен, поскольку он вынут из своей среды, из своей стилистики, из символических форм, из своих рецептур. То есть из всего того, что характеризует средневековое мышление. Алхимия, как я сказал, — феномен средневековой культуры, следовательно, она должна выражать эту средневековую культуру, но в то же время она является периферией этой культуры. Алхимики в поисках философского камня совершали такое божественное дело, которое сплетено из одних парадоксов. Я, например, дал такое определение алхимии: ее сердцевина — это философский камень, камень преткновения у Христа за пазухой. То есть это тройной взрыв уюта христианской мысли. Алхимик, например, видел христианские сны, но жил в логической яви, которая была направлена в конечном счете против теургического мышления истинного христианина. Или, может быть, наоборот, он видел языческие сны, живя в христианской яви. Или еще по-другому. Он был инокультурный пришелец под видом правоверного еретика. Возможно ли быть правоверным еретиком? Алхимик был таким еретиком. В каком-то смысле он тщетно искал чуда и тщетно творил чудо. Официальное христианское Средневековье решает основную проблему — и нравственную, и моральную, и практическую — о соотношении земного и небесного, о соотношении плоти и духа. И решает, надо сказать, тоже тщетно в режиме божественных парадоксов, которые являются в конечном итоге в чуде, как бы ставя невозможную задачу. Но всякий парадокс есть взрыв уюта здравого смысла, и этим хороши христианские чудеса: непорочное зачатие, воскрешение Лазаря, что невозможно, казалось бы, в обычности. Но вопрос о чуде — это особый вопрос.

— Наука тоже на этом немножко поиграла.

— Конечно. Научное мышление — это взрыв уюта здравого смысла. Нет ничего более постного и скверного для науки, и для художественной практики, и для поэзии — для всего, чем умиротворенный уют здравого смысла. Наука — это когда хочется взорваться, когда вместо стабильности хочется нестабильности. Символ алхимии — змея, проглатывающая собственный хвост, — символ единого знания. Это древнеегипетский символ, получивший древнегреческое название уроборос. Это замкнутая змея, и мир замкнут. И главная моя задача, фундаментальная задача, то, что меня мучает сейчас, — это показать неповторимость каждого исторического явления и его несводимость к чему-то иному. Ведь алхимия никогда не думала о том, что ей предстоит стать химией нового времени, в страшном сне ей не могло такого присниться. С одной стороны, алхимия приводит к химии Нового времени, с другой — она должна оставаться в Средневековье, травмируя Средневековье. С одной стороны, история, распахнутая финалистским образом, стремлением к финалу, а с другой — историческое явление в его неповторимости, в его несводимости ни к чему. Эти два хода противоположны друг другу, их просто так решить нельзя. Оказалось, что алхимия просится вывести ее в будущее. Давайте выведем. Вывожу ее в будущее — но она хочет остаться самой собой. То есть эти два противоречивых хода борются друг с другом. И оказывается, что проблема не просто в алхимии, а в личности алхимика. А свойство личности — оставаться в принципе той же самой, узнаваемой. А с другой стороны, особенность личности — мгновенное изменение... Если личность не меняется, то она и не личность. Развитие личности в каждый момент — как картинка в калейдоскопе: узоры меняются, а круг, которым ограничены эти узоры, остается прежним. Вот что такое личность. Это постоянное самоизменение, но в образе целого, неизменного целого. Образ сменить вообще нельзя, а изменяться можно, при сохранении образа.

 pic_text5

— Каковы корни алхимии?

— Наверное, проще всего это объяснить на основе этимологии самого слова «алхимия». Есть несколько версий. Chymeia — наливание, настаивание. Дальний отголосок практики восточных врачевателей-фармацевтов, извлекавших соки лекарственных растений. Согласно другому мнению, корень в слове «алхимия» — khem или khame, chemi или chuma, что означает и чернозем, и Черную страну. Так называли Древний Египет, а с Египтом связывали искусство жрецов-рудознатцев, металлургов, золотых дел мастеров. Здесь же рядом — изучение земных недр (латинское humus — земля). Древнегреческий языковой пласт: хюмос, хюма — литье, поток. Наконец, древнекитайское «ким» означает золото. Тогда алхимия — златоделие. Именно это значение закрепилось за алхимией по преимуществу. Остается сказать лишь о непереводимой частице «ал», арабское происхождение которой несомненно и которая устойчиво существовала как приставка приблизительно с XII по XVI столетие, а также напомнить о мнении александрийца Зосима (IV в.), отсылающего заинтересованного филолога к имени библейского Хама. Обращение только к именам может оказаться формальным. И все-таки: златоделие и приготовление сыпучих и жидких смесей, растениеводство и техника составления ядовитых настоев, литье металлов и изготовление сплавов, нанесение на различные поверхности металлических покрытий и технология крашения, черномагические занятия и жреческое искусство, сподобленность библейским пророчествам и причастность к древнейшим космогониям. Множественность толкований занимающего нас имени предполагает историко-культурный фон, на котором разыгрывалось алхимическое действо.

— Существуют ли какие-то материальные следы, подтверждающие древнеегипетское происхождение алхимии?

— Имеются древнеегипетские описания, связанные не столько с ауроделанием, сколько с подделками под золото, подделками под серебро, которые содержатся в лейденском папирусе, в фиванском папирусе. Все это тщательно описал Бертло, замечательный химик и историк химии. Он собрал большую источниковедческую базу. Хотя, следует заметить, что в этих источниках речь идет не столько об алхимической практике, сколько о практике золотоподобных и сереброподобных имитаций. То есть скорее о практической химии, о разного рода подделках, связанных с плавлением металлов и выплавкой из них разных изделий.

— Можно ли кратко охарактеризовать этапы развития алхимии?

— Вообще алхимию обнаруживают во всех культурах, какие только мыслимы. Например, Н. Сивин, крупнейший синолог, обнаружил китайскую алхимию. Есть индийская алхимия. Но я занимался западной алхимией в составе европейской средневековой культуры, первый этап которой связан с александрийской алхимией, которая естественно включена в состав неоплатонической учености Александрийской академии. Первые препаративные священнодействия александрийской алхимии разыгрываются меж ремесленным технохимическим златоделием и неоплатоническими умозрениями. А основополагающими сочинениями александрийской алхимии являются произведения Зосимы Панополитанского, Псевдо-Демокрита и многих других. Второй этап — это собственно алхимия европейских Средних веков, ведущая свою родословную от арабов. Вначале арабы переводили греческие тексты Зосимы и Псевдо-Демокрита, но уже в IX веке появились собственно арабские тексты. В трактатах, принадлежащих перу Халида, впервые появляется слово «алхимия». А переписка Халида и монаха Марианна считается первым арабским текстом, переведенным на латинский язык. Но арабы оказались глухи к неоплатонизму александрийских мудрецов. И только западная алхимия таинственным образом вновь сплавила технохимию, которую пользовали арабы, и неоплатонические умозрения и приобрела уже к XII веку тот полурациональный вещественно-духовный физико-мистический лик, который мы с вами теперь обсуждаем. Можно сказать, что европейская алхимия была сложена из ряда предшествующих классической алхимии средневековых архивещей. Это ранний средневековый гнозис, то есть гностические учения, египетский герметизм, неоплатонические теории Филона Александрийского, наиболее значительного оккультного мастера тех веков, и т. д. Эти разнородные части сплавились воедино и противостояли христианскому средневековью, суля возрожденческое обновление. Европейский алхимик, как я уже сказал, не столько стремится к конкретному результату, сколько решает основную познавательную задачу Средневековья, соединяя одно с другим в моментальном чуде. Но никогда не достижимом. Рецепты алхимические пишутся очень детально, но так, чтобы алхимик мог сказать своему ученику: «Если не получилось, значит, ты делал этот опыт при открытом окне, и был южный ветер, а нужно, чтобы был ветер северный. Нужно повторить опыт». Удивительно, но так повторялось тысячу лет.

 pic_text6

— Вообще-то алхимия сродни оккультизму, оккультному тайному знанию.

— Оккультные науки — постоянный спутник науки до сих пор. И современные астрологические прогнозы, и современное общество получателей золота в алхимическом духе, которое существует в Париже с самого начала XX века… Все это ведет к Сведенборгу, к Науке чисел и прочему. И к Рудольфу Вайнштейнеру, этому оккультному мистику и очень талантливому человеку. И манипулирование оккультистов современной наукой для доказательства подлинности многочисленных чудес (это относится к месмеризму, спиритизму и прочим оккультным вещам) наводит на мысль, что Фридрих Энгельс был абсолютно прав, когда написал в «Диалектике природы» в главе «Естествознание в мире духов», что количество чудес бесконечно, и поэтому разоблачать каждое чудо нет никакого резона, и в этом смысле ничего не поделаешь. Нужно принципиально проанализировать значение чуда в религиозной практике, и тогда мы можем кое-что понять и в человеке, и в науке.

— А продемонстрировать роль личности алхимика можно на каком-нибудь примере? Персонифицировать алхимиию?

— Дело в том, что все Средневековье — оно рецептурное, оно как бы всеобщее, и заслуга алхимиков — быть неотличимыми. То есть их заслуга — писать одинаково. Но каждый, конечно, пишет все-таки немножечко, да по-своему. Это как иконописцы, богомазы — чем одинаковее пишут, тем лучше. Но Феофан Грек отличается от Андрея Рублева. Неслучайно авторство «Изумрудной скрижали», ключевого произведения алхимии, приписывается Гермесу Трисмегисту (Трижды Величайшему), персонажу столь же фантастическому, сколь и анонимному. А ключевые фигуры алхимии вырисовываются уже при приближении к эпохе Возрождения. Это прежде всего Парацельс, который создал лекарственную химию. Это практические химики, металлодельцы, которые нашли теории растворов, описали семь тогдашних элементов. Это Тахений, Палисси, изготовитель различных эмалей и глазурей.

— Какая все-таки идея стояла за алхимическим движением?

— Внешняя сторона алхимии — практическое искание золота. Но для алхимиков золото было эквивалентом или синонимом Золота человеческой души. А Золото для них — символ человеческого совершенства. Это моральная ценность. В конце концов, золото ищется не ради золота. На основе практических манипуляций решается мировоззренческая задача построения конкурирующей с Богом системы мира. Но не отрицание Бога, а Богоравенство. Да, они были очень горды. Это была Богоборческая доктрина, поэтому она и приводила алхимиков к тюрьме, к виселице, но виселица была позолоченной. Можно подумать, что это ранний отблеск Ренессанса, но без личной рефлексии, как это было у деятелей Возрождения.

— А кроме собственно алхимических трудов какое-то подобие философии они вокруг этого создали?

— Конечно. Так называемая герметическая философия. Например, в сугубо практическом трактате Альберта Великого «Маленькая книжица об алхимии», который я впервые перевел на русский язык, наряду с конкретными предписаниями, как отмыть металлы, как их переплавить, каждая группа глав заканчивается чем-то возвышенным: «О, сын мой! Если ты не причастился, у тебя ничего не получится. Только тому, кто причащен, только тому, у кого чистая душа, явится, в конце концов, истина на практике». Вот такая примерно фразеология. И кроме того, философия алхимии еще имеет отношение к Аристотелевому учению «Четырех начал». Если Аристотелевы начала были действительно абстрактными принципами, а современная наука оперирует практическими понятиями, то алхимия занимает срединное положение, выстраивая мост между абстракциями Аристотеля — в смысле начал — и элементами современной химии начиная с Бойля и до сегодняшнего дня. Этот подход можно проиллюстрировать на примере воды. Вода как стихия, как принцип сочетается в их представлениях с вещественностью обыкновенной воды, обыкновенного растворителя. Это смесь принципа и вещественности. Недаром слово «химия» этимологически связано с древнегреческим «химевсис», то есть смесь чего-то с чем-то в практическом плане. То есть это не просто принципы, но и не просто вещество. Алхимик оперирует с веществами, но размышляет над природой этих веществ. Это самый большой урок, который дала алхимия химии нового времени. И это в некотором роде пролог науки, но не в подлинном смысле — точь-в-точь, а метафорически. Алхимики не просто получали вещества, но одновременно и размышляли по поводу их природы.

 pic_text7

— Но они могли отказаться от какого-либо своего убеждения под воздействием экспериментальных факторов?

— Боюсь, что нет.

— То есть в основе их действий лежали не поддающиеся критике принципы?

— Да, принципы для них были неизменны. Они были упертые, говоря современным языком.

— Алхимики действительно разработали очень серьезную рецептуру. Много чего они смогли изобрести. Что из созданного ими осталось в современной науке?

— Во-первых, они изобрели оснащение современных аналитических химических лабораторий. Конечно, инструментарий совершенствуется, но принципы были заложены ими. Это глиняные печи, химическая посуда, способы плавления металлов: сделать тише огонь, сильнее огонь, помешивание. Откачивали воздух и, наоборот, нагнетали воздух, чтобы раздуть пламя и т. д. Но без алхимического языка мы эти вещи воспринимаем слишком плоско. Потому что алхимический язык — глубоко символический. Я придумал такую двойную формулу алхимии: с одной стороны, «дело это делает рука», с другой — «деяние это творит десница».

— Сакрализация?

— Да, безусловно — алхимия это сакрализация простого дела. Может быть, поэтому символизм алхимии в чем-то сродни символизму современной романистики. Романное мышление нового времени понять без алхимического средневековья очень сложно. Например, «Собор Парижской Богоматери» — исключительно алхимический роман, начиная с химер и кончая собором в целом, который и есть алхимический знак.

— А если пораньше какой-то пример?

— Данте и его «Божественная комедия». Гриффолино и Копоккьо были алхимиками, хотя и пародийными алхимиками — жуликами. Они попали в восьмой круг. В злые щели девятого рва. В общем, хорошо попали. А дальше идет что? Алхимик-Фауст, получающий Гомункулюса. Или взять «Волшебную гору» Томаса Манна? Это типичные алхимические персонификации алхимического действа. А «Сто лет одиночества» Маркеса? А более легковесная вещь — небольшая повесть Коэльо «Алхимик»? А «Гарри Поттер»? Замечательная вещь. Эта женщина совершила чудо, она заставила всех школьников (по крайней мере) читать. Романы нежные и прекрасные, напоминают Тома Сойера и Гекльберри Финна на современном этапе. Я первый из ученых людей защитник этого романа. Гениально. Особенно «Гарри Поттер и философский камень», первая книга этого цикла.

Но, конечно, ключевая, если хотите, алхимическая тема великой литературы — это тема золота как универсального трансформатора человеческих отношений. Золота, которое претендует на роль самостоятельной сущности, на роль творца превращенного мира, в котором, как писал Шекспир,

«тут золота довольно для того,

Чтоб сделать все чернейшее — белейшим,

Все гнусное — прекрасным, всякий грех —

Правдивостью, все низкое — высоким».

Хотя это не золото алхимиков, а золото для черных целей. И потому уже не философский камень алхимиков, а золотой телец, «желтый дьявол», голый чистоган. И в этом противопоставлении яснее становится и личность алхимика — великого энтузиаста.

— А как связаны алхимия и христианство?

— Для того чтобы ответить на ваш вопрос, необходимо некоторое вступление. Умберто Эко в своей книге «Открытое произведение» вводит понятие, которое мне кажется ключевым для нашего обсуждения, — хаосмос. Он соединил хаос с космосом. Это вот та точка, которая, вообще говоря, обозначает возможность акта божественного творения. В христианстве, которое было воздухом, в котором жили алхимики, как и все люди Средневековья, принято было говорить, ссылаясь на Ветхий Завет, что Бог создал Вселенную из ничего. Но на самом деле там не сказано, из чего. Стало быть, он создал все из какой-то праматерии. И Поль Валери очень точно сказал: «Бог создал весь мир из ничего, но материальчик-то все время чувствуется». Действительно, чувствуется все время материальчик. Как понять, что является этим материалом? Вспомним, как начинается нулевой день. Не первый даже день, когда будет свет, а нулевой день. Я называю нулевым днем то, что было до начала. Как сказано: «Земля была пуста и безвидна, а Дух Божий носился над водами». Возникает вопрос: Землю он еще не создал, а Земля уже безвидна; воду он еще не создал, а Дух Божий носился над какими-то водами. Но что такое Дух Божий, носящийся над водами? В китайской мифологии есть близкий по смыслу иероглиф, обозначающий движение ветра не над водой, а по-над водой, которое есть не что иное, как Божественное вдохновение. Можно сказать, что вначале было не слово, а гул, который производит ветер по-над водами. Я думаю, что это очень правильный образ. Конечно, эта идея про китайский иероглиф может быть ложным совпадением. Хотя ложными этимологиями все взаимопроникнуто. И ложная этимология может оказаться действительно правдивой, если ее много. То есть оказывается, что Вселенная вот этим Божественным гулом вещает. От какого слова «вещание» происходит? От слова «вещий».

— В русском языке?

— А чем русский язык плох? Итак, все возникло из Божественного вдохновения. Бог самим актом своего творения объединил плоть и слово-дух. Но это может только Бог. В земной жизни плоть и дух разъединены. И только алхимик, присваивая себе функции Бога, считал, что объединяет в акте своего великого алхимического деяния и Дух и Плоть. Он был хотя и христианином, но считал себя Богоравным. И в этом его еретизм и в этом предвестие Ренессанса.