О радости, или «Фиделио»

Александр Привалов
21 июля 2008, 00:00

Единственную оперу Бетховена Томас Манн назвал «праздником немецкого национального освобождения». Очень возможно, что так оно и есть, только меня на этот праздник никогда не звали. Я вежливо радуюсь за наших германских друзей, но дат начала и конца наполеоновской оккупации их чистеньких городков не помню — и следами её на «Фиделио» нимало не интересуюсь. Однако при первых же звуках почти любого номера я начинаю бить копытом (мысленно, мысленно!), будто прусский юнкер, которому шепнули на ухо имя гордого барона Карла фом и цум Штейна. Будто куб юнкера.

Почему почти любого? Да потому что идиллические картинки, которыми опера начинается… — но тут, боюсь, пора на всякий случай вкратце пересказать её содержание. Те, кто и без меня знает, про что там поётся, благоволят пропустить следующий абзац.

(Борец за правду Флорестан уже два года беззаконно заперт в тайном подвале тюрьмы, которой заведует мишень его разоблачений, злобный Пицарро. Жена узника Леонора, заподозрив, куда делся любимый супруг, в мужском платье под именем Фиделио нанимается помощником к тюремщику Рокко. Пицарро узнаёт, что в его тюрьму едут с проверкой. Дабы спрятать концы в воду, злодей решается убить Флорестана. За Рокко, посланным выкопать могилу в подземной камере несчастного, увязывается Леонора. Она и кидается защищать мужа, когда Пицарро достаёт кинжал. Той минутки, на которую храбрая женщина задерживает злодея, оказывается достаточно: является министр, карает злого, возносит добрых. Все ликуют.)

Так вот, от сценок бюргерского быта, открывающих оперу, как они ни милы, копытом не бьёшь. Но уже третий номер выносит слушателя за облака, где ему и предстоит обретаться до самого финала. Этот третий номер, квартет, кто-то из великих (кажется, Малер, но не поручусь) назвал лучшей музыкой на свете. Сначала совсем простую мелодию затягивает дочка тюремщика: «Mir ist so wunderbar» («Мне так чудесно», — дурочка уже видит себя замужем за Фиделио). Затем тот же напев, вдруг становящийся мрачным («Wie groß ist die Gefahr» — «Как велика опасность»), повторяет Леонора. Полуминуты не пройдёт, и слушатель остатками уплывающего ratio осознает, что перемещён в сердцевину напряжённейших борений вокруг каких-то предвечных основ мироздания — и что борения эти невыразимо прекрасны. Дальше будут эпизоды и комические (вроде сребролюбивой песенки папаши Рокко или пародийно свирепого марша, с которым примарширует на сцену свита Пицарро), и трагические, и наконец полные ликования; но ни в одном из них уже не спадёт нигде более не виданное эмоциональное напряжение, ни в одном речь не зайдёт о меньшем, чем жизнь и смерть. Что означает эта поразительная интенсивность чувства и мысли, понять не так уж трудно.

Бетховенские либреттисты — некие Зоннляйтнер и Трейчке, да помилует Господь их заскорузлые души — дарованиями не блистали. Взять хоть их фонетику. Конечно, немецкий вообще не для пения придуман, но совесть-то надо иметь! Если пишешь, к примеру, текст для ансамбля, где персонажи чуть не доходят до смертоубийства, то есть где композитор наверняка изберёт высокий темп, — как рука подымается на: «Pizarro, den du stűrzen wolltest, //Pizarro, den du fűrchten solltest» (вот из принципа не стану переводить!)? ведь этого и выговорить невозможно, не то что спеть. Да, вымуштрованные немецкие баритоны ухитряются выкрикнуть эту какофонию не запнувшись, но всё равно — ужас. А рифмы? Нескончаемые HerzSchmerz, Glückzurück и т. п. (что-то вроде кровь — любовь) уже к середине первого акта могут довести взыскательного человека до судорог. А правдоподобие? Серией самых наивных натяжек действие заводится в полный тупик: Пицарро с кинжалом, Леонора с пистолетом. Он сделает шаг — она выстрелит, её повесят. Он не сделает шага — она не выстрелит, её посадят. Её мужу кранты в обоих случаях. Как же выпутываться? Известно как: гремят фанфары — прибыл Начальничек! Финал типа Deus ex machina и сам-то по себе отдаёт малоумием, но когда функция бога возлагается на министра… Отчего же не на замглавы департамента?

Но именно такое пафосное рукоделие и нужно было Бетховену. Перед смертью, объясняя, почему больше не пишет опер, он сказал, что не находит подходящего текста: «Мне необходим текст, который вдохновлял бы меня; нужно что-нибудь такое, что волнует, приподнимает морально». Текст Трейчке, стало быть, вдохновлял и приподнимал. Чем? Да ровно тем, над чем я только что посмеивался: Леонора с оружием против Пицарро с оружием; неомрачённое Добро в смертельной схватке с беспросветным Злом. И она побеждает. Министр лишь фиксирует победу; побеждает она: её Mut (отвага), её Liebe (любовь). Не знаю, горячее ли Бетховен верил в добро и в человека, чем его либреттисты, но в том, что его гений пресуществил их бездарность, сомнений нет. Либретто набито ходульностью — в опере нет ни одного плоского такта. Внимательный слушатель участвует в главной борьбе — и побеждает в ней. И когда дело доходит до неизъяснимой радости («namenlose Freude») финала, он счастлив так, будто это его только что спас от верной гибели архангел в женском обличье.

Либреттисты, правда, норовят этому счастью помешать. Там ведь, в этом финале, в частности, поётся: «Wer ein solches Weib errungen, //Stimm in unsern Jubel ein!» — «Кто добыл такую бабу, //Нашим гимнам подпевай!», — а кто не добыл? Раз послушав хорошо спетую большую арию Леоноры, понимаешь: добыть такую удастся очень мало кому… (Не зря Бетховен, собравшись потом в Девятой симфонии написать ещё одно вселенское ликование, взял текст более одарённого поэта. Шиллер-то не ставит условий для участия в общем празднике. Хоть кто приходи — всем будет радость: «Насекомым — сладострастье, //Ангел — Богу предстоит».) Но это пустяки — ничему эти рукосуи помешать не могут. Вот хоть о себе скажу: сколько раз слушаю «Фиделио», столько раз бываю абсолютно, неопровержимо счастлив. И даже не только в финале, но и по пути к нему.

И всё думаю я: жалкий человек, чего он хочет? Небо ясно. Под небом места много всем. «Фиделио» под Фричаем (феноменальное — повторяю: фе-но-ме-наль-но-е — исполнение с Леонией Ризанек, Фишером-Дискау, Фриком и Хёфлигером) можно купить за каких-то двадцать евро…

Правда, надо признать: привыкание — вызывает.