Принуждение к смыслу

Наталия Курчатова
7 декабря 2009, 00:00

С изрядным звуковым сопровождением миру явлен последний роман Владимира Набокова

Вся эта возня вокруг наследства и завещания: «сжечь», а также дискуссии, если не сказать препирательства, переводчиков и набоковедов, русских и «русских американских», по поводу ценности последнего романа и целесообразности его массовой публикации, безусловно, служит своей цели. И будь за окном хоть медийная помойка начала XXI, хоть середина XX или сколь угодно золотой век литературы, есть ощущение, что цель и смысл подобной «повышенной температуры внимания» остаются одними и теми же. И можно позабавиться или подивиться тому факту, что Владимир Набоков — в жизни само воплощение респектабельности — через тридцать с лишним лет после смерти восстал в ворохе подобной возни.

При этом не стоит забывать, что и мировая известность писателя началась с «Лолиты» — романа, за который, как писал Набокову Грэм Грин, в Англии можно сесть в тюрьму. Издательство «Олимпия-пресс», которое специализировалось отнюдь не на рождественских рассказах, боролось против запрещения романа, а рецензент «Нью-Йорк Таймс» назвал книгу «омерзительной высоколобой порнографией».

На этом фоне превентивные военные действия вокруг «Лауры» кажутся не то чтобы шумом из ничего, но шумихой явно не по поводу. Ничего более провокационного, чем в «Лолите», тут нет и в помине, а единственная линия, которая напоминает автобиографическую, — тема смерти как постепенного и осознанного ухода.

Да, Набоков, как убежденный перфекционист, был против публикации вещи, по признанию переводчика Барабтарло, сделанной примерно на треть. Перед смертью он завещал жене уничтожить черновики «Лауры», но у Веры Набоковой недостало решимости. Карточки, в которых действительно встречаются лирические и философские фрагменты большой художественной силы и ценности, тридцать лет пролежали в сейфе швейцарского банка. После смерти Веры Набоковой невыполненное обязательство и ответственность за любое из принятых решений перешла к единственному сыну. И Дмитрий Набоков, в прошлом автогонщик и оперный певец, с некоторого времени сосредоточился исключительно на работе с отцовским наследством — как в материальном, так и в идейном смысле. Он трепетно относится к памяти отца и гордится тем, что он «единственный ребенок, который имел курс русской грамматики от Владимира Набокова». Понятно, что на фоне отца Дмитрий Владимирович — фигура невероятно уязвимая, готовый печальный чудак с высокоразвитыми «пунктиками» из папиного романа… И вот тут хочется перейти от контекста собственно к тексту. Исследователями давно подмечено, что у Набокова «убитые» в ходе действия персонажи не исчезают, но подспудно влияют на дальнейшее развитие романного космоса. Это происходит неявно; автор, в отличие от большинства современных русско­язычных писателей, в совершенстве владел своего рода реалистической тайнописью и вдобавок мог себе позволить применять и отрабатывать ее до убийственной точности. В каком-то смысле Набоков — мастер литературного гипноза. В самой формально простой его вещи существует второй, третий, далее можно продолжить, пласт, который не только прочитывается при определенной подготовленности и умственном прилежании, но работает даже и при их отсутствии.

Отчасти в этом магия Набокова; его нельзя прочесть и не оказаться в той или иной степени под воздействием. Его проза может не нравиться или даже вызывать отторжение, но она в любом случае воздействует.

Тем любопытнее один из контрапунктов неоконченной «Лауры». Есть обольстительная и холодно-распутная героиня, реплика набоковской нимфетки, но в возрасте женского расцвета, что подчеркивает сходство с «Весной» Боттичелли. Флора-Лаура теряется в своих копиях, как роман — в недопроявленности «карточек», фотоотпечатков. Ее муж — неряшливо-толстый, преклонных лет ученый-невролог Филипп Вайльд, по-набоковски скаредный почтенный буржуа, что не отменяет выдающегося таланта. Вайльд существует на верхнем этаже общего дома, время от времени отмечая приезды и отъезды молодой жены. Жизнь его стремится к закату, а появления Флоры уже скорее отвлекают, чем язвят. Так подростки могут раздражать старика или же вызывать мечтательное умиление — но вряд ли желание зазвенеть вослед велосипедом. Вайльд приходит к тому, что единственный для него доступный и при этом невероятно волнующий опыт — это умирание. Он начинает эксперимент, стирая себя по частям — так же, как Набоков редактировал карточки. Непревзойденный литературный практик, Набоков делится последним опытом полевых исследований.

Прожив по любым меркам весьма богатую жизнь — детство и юность в Петербурге начала века, Тенишевское училище, собрания партии кадетов и людей искусства в родительском доме, Крым, эмиграция, Германия, смерть отца от руки радикала-монархиста, женитьба, сын, Париж, Америка, мировая известность и старость в Монтре с женой и бабочками, Набоков всем кульбитам документальной реальности предпочитал исследование глубинных механизмов жизни. Или, как в случае с «Лаурой», — смерти. Его писательское призвание сродни призванию исследователя, который не слишком полагается на человеческий разум и потому предпочитает логическим цепочкам гипноз художественного слова. Похоже, что его «Лаура» отвечает магистральной задаче принуждения к смыслу не менее, чем признанные жемчужины набоковского слова. Попросту в силу незавершенности романа тут работает уже не только текст, но и сопутствующие обстоятельства — в почти невероятной причем степени. Другое дело, что для того, чтобы усвоить высказывание в полноте, здесь потребуются определенные усилия — но то же самое можно сказать о любой из его вещей.