Разбудить драйв

Николай Силаев
18 января 2010, 00:00

Осуществимость экономической модернизации зависит от того, возникнут ли центры силы за пределами аппарата исполнительной власти. 2010 год должен дать ответ о возможности их появления

Взять хоть «Стансы» Пушкина, хоть прошлый номер «Эксперта» — даже эти несопоставимые тексты убеждают, что модернизаций без конфликтов не бывает. «Начало светлых дней Петра мрачили мятежи и казни…» За экономический скачок надо платить, и первый вопрос — кто заплатит. Слом старых социальных структур и институтов неизбежно вызывает недовольство тех, кто привык получать от них выгоду. Благостное единение российского начальства вокруг идеи модернизации должно не столько радовать, сколько настораживать: если все довольны, это значит, что ничего еще не делается. Знаком того, что попытка модернизировать российскую экономику предпринята в реальности, станет возникновение конфликтов, причем не в низах, а в элитах. И только после этого имеет смысл рассуждать о конкретных направлениях модернизации, ее успешности или неуспешности.

Там, где есть конфликт, есть и принуждение. Президент Медведев настаивает, что модернизация будет ненасильственной и проводить ее будут демократическими средствами. Но отсутствие нелегитимного насилия не означает отсутствия принуждения. Президенту понадобится то, что можно было бы назвать демократическим принуждением. Механизмов демократического принуждения в нашей стране либо нет, либо они очень слабо развиты.

Вертикаль и общее благо

Действующая вертикаль власти способна обеспечивать общее благо (совладать с терроризмом или выиграть войну, например), но лишь в той степени, в какой данное общее благо не противоречит интересам участников вертикали. Чтобы не ходить далеко: сохранение московского архитектурного наследия есть общее благо, но вертикаль власти не может остановить его сознательного разрушения, поскольку это противоречило бы интересам нынешней московской верхушки.

К заявленной модернизации это имеет прямое отношение. «Эксперту» приходилось писать, что Черкизовский рынок в Москве был крупнейшим каналом распространения дешевой продукции азиатского легпрома, импортированного в Россию по серым схемам, а то и вовсе контрабандой. Такой импорт — фактор конкурентной слабости легпрома отечественного (см. «Карт-бланш цивилизованной рознице», «Эксперт» № 28 от 20 июля 2009 года). «Черкизон» закрыли после личного вмешательства премьера. «Несколько лет назад я практически разогнал все руководство таможни. И что? Каналы как работали, так и работают до сих пор. На одном рынке стоят товары более чем на два миллиарда долларов», — говорил тогда Путин.

Допустим, что диверсификация экономики потребует установления повышенных таможенных пошлин на определенные разновидности импорта. Но нет гарантии, что таможня, приняв распоряжения правительства к сведению, не создаст одновременно свои «каналы», которые похоронят всю протекционистскую затею. Пример, разумеется, крайний, а дело, конечно, не в таможне, а в общих принципах существования аппарата исполнительной власти, который очень неохотно исполняет неудобные для него решения.

Тут можно рассуждать о борьбе с коррупцией или о повышении качества государственного управления, но коренная проблема лежит в другой сфере. Механизмы, которые могли бы заставить аппарат выполнять принятые демократическим путем законные решения, слабы, поскольку центров власти вне аппарата практически нет. Власть растворена в бюрократии, а политическая система неотделима от системы бюрократической. Демократическое принуждение здесь не на что опереть, его субъект просто отсутствует. При таких условиях неизбежный при модернизации политический конфликт внутри элиты грозит обернуться конфликтом внутри государственной бюрократии. Что поставит под сомнение устойчивость государства.

Размораживание болота

Политика Медведева в 2009 году — это попытки стимулировать создание центров власти вне государственной бюрократии. Вслед за преступлением майора Евсюкова и порожденным им валом общественного возмущения следует отставка главы московской милиции — внятный сигнал, что репутация может стоить чиновнику должности. За октябрьским демаршем трех думских фракций, протестовавших против нарушений на выборах, — предложения по изменению избирательного законодательства в послании Федеральному собранию. За валом милицейско-прокурорских сетевых обращений с указаниями на злоупотребления в правоохранительной среде — президентский указ о преобразованиях в МВД. Если власть — это способность принудить, то Медведев демонстрирует, как общество принуждает его к тем или иным решениям. Понятно, что это игра, но игра знаковая.

Исток такой политики лежит в очевидной проблеме слабой политической структурированности российского общества, с одной стороны, и герметичности и самодостаточности российской политики — с другой.

Пять лет назад, когда курс на укрепление и укрупнение партий только формировался, его сторонники объясняли, что российское общество аморфно, идеологические и политические расколы в нем случайны и непредсказуемы, и единственный доступный способ создать демократическую политическую систему — структурировать общество сверху. Формально эта задача решена. Региональные выборы последних лет дают прочную тенденцию роста доли голосования за четыре парламентские партии. Сейчас они делят практически весь электорат, оставляя аутсайдерам лишь крохи. Но когда в эту среду была брошена идея модернизации, она повисла в воздухе. «Мы» и «они» из статьи «Россия, вперед!» никак не сопрягались с существующей партийно-политической реальностью. Политика партстроительства оказалась простой заморозкой того болота, которое хотели структурировать ее инициаторы. В поисках коалиции развития Медведев вынужден опираться на разрозненные и случайные общественные инициативы. И служат эти инициативы не столько опорой модернизационного тренда, сколько доступным способом потеребить закосневший госаппарат.

Центральный вопрос 2010 года — перейдет ли количество таких инициатив в качество и начнется ли институционализация коалиции развития. Ожидаемое обсуждение изменений в избирательном законодательстве на заседании Госсовета станет первым маркером. Выборы, результатам которых верят, — главное условие политической структуризации общества, формирования искомой коалиции и возникновения центров власти за пределами бюрократии.

Предел отчуждения

Десятилетие нулевых было парадоксальным. Российские «структуры повседневности» давно не менялись столь быстро, столь масштабно и столь радикально. Именно в это десятилетие образ жизни, свойственный рыночной экономике, распространился практически на всех жителей и на всю территорию страны. Будущие историки станут сравнивать автомобилизацию и компьютеризацию современных российских семей с появлением массовых отдельных квартир при Хрущеве.

Наша политическая система на этом фоне вызывает чувство глубокого недоумения. Она стоит непоколебимо и отдельно. С ходу даже не вспомнишь, какие внутриполитические вопросы будоражили бы одновременно, скажем, и блогосферу, и Госдуму. Обычная реакция высокопоставленных лиц на бурную общественную дискуссию — молчание. Хороший тон чиновника — игнорировать любые общественные требования. Характерно, что новые по стилю, духу и способу действия политические лидеры в последние годы появляются лишь на выборах муниципального уровня. Эмансипация общества от политики оборачивается эмансипацией политики от общества.

Можно долго спорить, причиной здесь пассивность общества или давление властей (о чем все последние годы мы и спорим вполне безрезультатно), но следует учитывать некоторые обстоятельства. Во-первых, было бы странно ждать особой политической активности от граждан страны, экономика которой много лет росла со средней скоростью около 6% в год — от добра добра не ищут. Во-вторых, россияне люди рациональные, и, когда политическая и общественная активность обретает устойчивые черты битья головой о стену, большинство разочаровывается, и «в строю» остаются лишь немногочисленные идеалисты.

И еще любопытно, как в последние годы поменялся образ протестных движений. В политическом протесте, независимо от его знака, — радикализация. В неполитическом, как у тех же автомобилистов, — избегание политики и политиков. Во Владивостоке автомобилисты стали сотрудничать с местными коммунистами, только когда совсем прижало и только по локальным вопросам организации уличных выступлений. В федеральном масштабе ни одной партии пока не удалось взять под свое крыло ни одно из неполитических протестных движений — протестующие этого сознательно сторонятся.

На сетования по поводу административного ресурса на выборах и равнодушия властей к требованиям общества часто возражают: вы станьте сильнее, тогда вас будут слушать. Но предел такой логики — гражданская война. А издержки этого способа мыслить заключаются в том, что «официальная» политика и активная часть общества начинают существовать в непересекающихся мирах.

Кризис 1998-го вызвал ощущение катастрофы, но он же породил драйв. Политические события двух последующих лет, ключевые для истекшего десятилетия: приход к власти Владимира Путина, решительная операция в Чечне, реформа Совета Федерации, — были бы невозможны без этого драйва.

Об экономическом и политическом обновлении смешно и заговаривать, когда у общества нет подобного чувства. А оно — и в этом одна из главных сложностей модернизации для нашего политического класса — не рождается путем технологических манипуляций и не вычленяется соцопросами. Критерий его появления очень размыт. Но если к исходу 2010 года мы ощутим, что между властями и активной частью общества стало больше доверия, — наши шансы на обновление отличны от нулевых.