Узник детства

Олеся Ханцевич
7 июня 2010, 00:00

В России вышел «Французский роман» Фредерика Бегбедера — главная книга 2009 года во Франции

В 2008 году самого известного и продаваемого французского писателя задержала полиция: выйдя из ночного клуба в центре Парижа, Фредерик Бегбедер разложил дорожку кокаина на капоте припаркованного автомобиля. За хулиганскую выходку он провел в камере временного заключения 36 часов, за которые успел придумать свою, пожалуй, лучшую и восьмую по счету книгу. У себя на родине «Французский роман» награжден премией Ренодо и признан критикой экзистенциальным прорывом автора. В нем писатель рассуждает о своих корнях: детстве в неполной семье, цинизме разведенных родителей-буржуа, зависти ко всяческим успехам старшего брата, связи поколений. После неожиданного успеха во Франции вмиг «повзрослевший» Бегбедер привез роман и в Россию — страну, к которой давно питает особые чувства.

— Вас никогда не жаловала французская пресса. Чем вызван столь теплый прием этого романа во Франции?

— Это книга сильно отличается от всего того, что я писал раньше. Читатели, которые ждут от меня романов о ночных клубах, проститутках и наркотиках, будут сильно разочарованы. Это книга о маленьком мальчике, который гуляет со своим дедушкой по пляжу. Простите, если я кого-то резко разочарую, но иногда нужно уметь обновляться. На самом деле все мои персонажи из предыдущих книг, без корней и прошлого, имели свою историю.

— Вы провели в камере около полутора суток и уже сравниваете себя в книге с Достоевским, Лимоновым, Вольтером, де Садом и Верленом, хотя им пришлось посидеть в десятки и сотни раз больше. Вы ничего не преувеличиваете?

— Эта книга еще и о том, как тюрьма вдохновляет писателей на творчество. Когда вас помещают в камеру размером со стол, у вас отбирают часы, вам нечего читать, происходит странное явление — буквально через секунду вы испытываете необходимость выйти оттуда. Каждая минута длится год, а тридцать шесть часов, которые я провел в заключении, превратились в века. В таких условиях единственный выход для того, чтобы вырваться из тюрьмы, — в воображении, в мечтах. Собственно, что и произошло со мной. У меня вообще не очень богатое воображение, но здесь мне пришлось нырнуть в воспоминания, в мое детство. Кстати, недавно я открыл для себя рассказ Достоевского «Маленький герой», который он написал в тюрьме в 1849 году, в нем речь идет об одиннадцатилетнем мальчике. Оказывается, в этом смысле я не придумал ничего нового. Когда вас запирают, вы автоматически начинаете думать о детстве.

Общее между моей последней книгой и Россией — тот факт, что мне пришлось оказаться в тюрьме, чтобы написать ее. Заключение как метод работы для писателя — своеобразная традиция именно в России. Во Франции мы пытаемся вам подражать: когда-то у нас был Маркиз де Сад, он тоже побывал в тюрьме, в Англии это Оскар Уайльд, но Россия все равно лидер в этой области, пример для подражания. (Смеется.)

— Может, стоить поблагодарить полицейских за полезный опыт?

— Да, конечно. Без них я бы не написал хорошую книгу и не заработал бы кучу денег.

— У «Французского романа» будет продолжение? Ведь история в нем заканчивается, когда Фредерику исполняется пятнадцать лет...

— О да, я не смогу устоять перед соблазном написать продолжение, оно закончится на моей свадьбе — как раз на том периоде, с которого начинается мой уже написанный роман «Любовь живет три года». Тогда пробел будет заполнен. Удивительно, насколько мой искренний и личный рассказ тронул Францию, поэтому соблазн написать вторую часть очень велик.

— Начав писать сентиментальный и рефлексивный «Французский роман», вы не боялись превратиться из кумира молодежи в кумира домохозяек или, наоборот, вы хотели расширить круг своих читателей?

— Не стоит недооценивать домохозяек и пренебрегать их ролью в обществе. В действительности я был очень удивлен тем, что эта книга обрела успех. Я, конечно, мог всю жизнь составлять романы из одних ингредиентов — красивых девушек, дискотек, алкоголя, наркотиков, вечеринок, но выяснилось, что книга, которая начинается с вечеринки, а потом говорит о совсем других вещах, имела намного больший успех, чем предыдущая («Идеаль»). И думаю, тут дело не в домохозяйках, а в том, что молодежь, которая меня читала, тоже начала стареть вместе со мной и понимать, что, тусуясь каждый вечер, люди тупеют и устают — это бег по кругу. У них тоже с утра болит голова, и с похмелья они смотрят в зеркало и спрашивают себя, кто они такие и откуда взялись.

— Вы признаетесь, что начали взрослеть только в сорок два года, оказавшись в камере, вспомнив свое детство и переосмыслив, таким образом, свою жизнь… Вам не кажется, что взрослеть в сорок два поздновато?

— Думаю, что как раз в этом возрасте человек начинает интересоваться своим прошлым. Потому что до этого мы спешим жить: делать что-то, путешествовать, соблазнять женщин и работать. И только после сорока мы начинаем волноваться и задумываться о своем происхождении, корнях.

Жизнь человека в своей первой части обращена в будущее, тогда как во второй половине она поворачивается к прошлому. Мы часто замечаем, что очень пожилые люди вспоминают о своем раннем детстве, в семьдесят-восемьдесят лет к ним возвращаются воспоминания о варенье, которое варила мама, и о других подобных деталях, которые были давно забыты. И, наверное, то, что я начал писать о детстве, говорит о моем старении, это симптом преклонного возраста.

— В книге вы описываете достаточно сложные отношения со старшим братом, которому вы всегда завидовали в детстве и который был во всем гораздо успешнее вас. Изменилось ли что-то после того, как он прочитал эту книгу?

— Да, кое-что книга изменила. Прежде всего, он был очень тронут. Благодаря роману он впервые узнал, что в детстве я очень страдал от развода родителей и что он был для меня своеобразной моделью успеха. Его, в свою очередь, расставание родителей почти не затронуло, он позитивный человек и во всем видит только хорошее. В каком-то смысле он мой антипод: он на все смотрит с оптимизмом, у него всегда хорошее настроение, он успешен в браке, он глубоко верующий человек. В детстве я одновременно завидовал ему, ненавидел его и восхищался им. Я видел его в прошлое воскресенье, ничего не изменилось: он все время улыбался и вел себя так, как будто у него все хорошо. И я надеюсь, что это так на самом деле. Но я всегда задавался вопросом: может ли книга, художественное произведение, изменить отношения реальных людей? Скорее всего, нет.

— Книга заканчивается трогательным признанием в любви матери — феминистке, которая предпочла семейным ценностям свободу и в результате осталась одна с двумя детьми на руках. Какой была реакция матери на этот во многом очень личный роман?

 pic_text1 Фото: Алексей Майшев
Фото: Алексей Майшев

— Мама очень много плакала. Сначала она страшно нервничала, сердилась, я бы даже сказал, несколько дней была в бешенстве. Я ей говорил тогда: послушай, подожди неделю, потом перечитай, и ты увидишь, что все не так страшно. Она считала, что в книге я рассказал про нее ужасные вещи. Ей пришлось заново пережить то, что осталось в прошлом. Возможно, она увидела, в какой степени освобождение, которого она добилась разводом с отцом, сыграло с ней злую шутку: оно вылилось в одиночество. В шестидесятых–семидесятых годах французских женщин обманули. Им говорили: если вы бросите своих мужей, вы станете независимыми и счастливыми, а в реальности матери пришлось воспитывать двоих сыновей одной и без денег. Ее жизнь оказалась полной иллюзий, и очень тяжелой. И ей было трудно читать об этом и принять эту книгу. Но с другой стороны, в книге есть и очень красивые моменты: о моих нежных чувствах к матери и о глубокой благодарности. Сейчас, спустя какое-то время, этот роман просто показывает маме, каким свое детство видит ее сын. И она счастлива, потому что знает, что я не несчастный человек и люблю ее.

— В ваших работах часто встречаются упоминания известных брендов, исключением не стал и «Французский роман». И если в книге «99 франков», рассказывающей о рекламном бизнесе, product placement был уместен, то как вы объясните его появление в сентиментальном романе-автобиографии?

— Я не имею к product placement никакого отношения и не понимаю, о чем вы говорите. Я никогда ничего не вставлял в текст за деньги. К несчастью, ни одна марка и ни одна компания не просила меня об этом и не предлагала мне деньги за то, чтобы оказаться в моей книге, и я этим очень разочарован. И если благодаря вашему вопросу я могу обратиться с призывом к известным брендам, я заявляю, что с удовольствием приму в дар Mercedes, например…

— Или Bentley, который упоминается во «Французском романе»?

— Да, или Bentley, который действительно был у моего отца, и поэтому он фигурирует и в книге о моем детстве. Я полюбил Bentley еще в возрасте семи лет, и, если эта марка предложит мне десяток лимузинов за то, чтобы я вставлял ее в свои романы в будущем, я сразу соглашусь. Я напомню вам, что еще Шарль Бодлер сказал: предназначение искусства — это проституция.

— Недавно вы объявили, что сами будете режиссировать экранизацию романа «Любовь живет три года». Чем это вызвано: вам не хватает литературной славы или просто не понравился фильм «99 франков»?

— Нет, что вы! «99 франков» мне очень понравились, мне кажется, экранизация получилась удачной, я смеялся вдоволь при просмотре. Что касается проекта фильма «Любовь живет три года», то эта история длится уже несколько лет. Сценарий готов давно, и я им доволен, но не хватало только подходящего режиссера. Мне давно предлагали снять фильм самому, но я отказывался, объясняя, что это не моя профессия и так далее. Но годы идут, а фильма все нет… Поэтому я и решился взяться за это дело. Главную роль исполнит очень интересный французский актер Гийом Гальен, и я надеюсь, что фильм получится.

— А что вы как француз, часто бывающий в России, думаете о том, чего не хватает нашим странам для настоящего сближения?

— Прежде всего виза — основное препятствие для развития отношений Франции и России как культурных, так и человеческих. Каждый раз, приезжая к вам, я возмущаюсь: почему я, популярный в России писатель, должен оформлять визу? Это идиотизм. Считаю, что это первая вещь, которую стоит отменить, после этого взаимоотношения сразу выйдут на другой уровень.

— А что больше всего удивляет в России?

— То, что Россия больше и богаче Франции, я имею в виду богаче природными ресурсами, но сама ничего не производит и не потребляет российское. В России все носят Chanel и Dior, тогда как во Франции никто не то что не потребляет, но даже не знает Denis Symachev, к примеру. Да и я знаю о Denis Symachev только потому, что хожу в его бар. Вот это, пожалуй, самое странное в России, и, чтобы изменить это, наверное, нужно много времени.