Без грез

«Лурд» Джессики Хауснер — один их самых парадоксальных фильмов года

Так получилось, что в совре­менном европейском кино «главные» вопросы (о жизни, смерти, Боге, вере) задают в странах, которые никогда не отличались богатой кинематографической культурой. Это и Румыния, где снимаются лучшие экзистенциальные драмы. И Бельгия, где работают главные сегодняшние метафизики — Жан-Пьер и Люк Дарденн. И Австрия, откуда родом Джессика Хауснер. «Лурд», ее третий фильм, вполне встраивается в контекст актуального австрийского кино, созданного Михаэлем Ханеке и отчасти Ульрихом Зайдлем. Его главное оружие — рассудочность, аналитичность и критическая дистанция. И не важно, что берется в качестве реальности — немецкая протестантская деревня начала XX века (как в «Белой ленте» Ханеке) или французский городок Лурд, давно ставший центром католического паломничества, куда приезжают в надежде увидеть чудо.

Героиня «Лурда» — парализованная девушка Кристина (Сильви Тестю), посещающая город вместе с другими инвалидами в сопровождении монахинь и добровольцев. Программа их визита ничем не отличается от обычной экскурсии — дежурный завтрак в отеле, посещение грота, где святой Бернадетте в середине XIX века явилась Дева Мария, омовение святой водой, покупка сувениров, фотографии на память и вечерний конкурс на лучшего паломника. За всем этим Кристина наблюдает с отстранением и легким недоумением. Она единственная из всей группы, кто не верит в Бога и ничего от него не ждет. Однако чудо случается именно с ней, а не с теми, кто считает себя верующим и самоотверженно участвует в лурдовских ритуалах.

В чем причина выздоровления — это знак свыше, банальная случайность или всего лишь кратковременная ремиссия? Почему Бог выбрал именно ее, не приносившую ему никаких жертв? Может, это вообще сила любви, причем не к Всевышнему, а к ближнему — к одному из добровольцев, который оказывал Кристине знаки внимания? Ответов нет. Чудо в этом фильме существует в глазах смотрящего, и именно в них пристально всматривается режиссер. Встав на ноги, Кристина вызывает у паломников самые разные реакции — от умиления и восторга до ревности, негодования и убежденности, что скоро она опять окажется в инвалидном кресле. Чудо здесь не дар, а испытание — причем не столько для того, с кем оно произошло, сколько для тех, с кем оно не случилось. А если понимать исцеление героини как случайность и несправедливость, то тогда или все есть чудо, включая негативный опыт — болезни и страдания, или все — чистая профанация, полный абсурд, абсолютная бессмыслица.

Совсем недавно в «Белой ленте» Ханеке в очередной раз препарировал европейскую идентичность и конкретно — европейскую религиозность, указав на ее причастность к возникновению фашизма. А еще раньше Ульрих Зайдль в фильме «Иисус, ты знаешь» осмелился поставить камеру на место алтаря и показать экзистенциальную пустоту, отделяющую верующего от того, в кого он верит. Хауснер во многом наследует своим именитым землякам — религиозная община в фильме мало чем отличается от любого другого человеческого сообщества, где всегда процветают зависть и недоброжелательность, а общая интонация картины заставляет усомниться в присутствии божественного. Впрочем, от окончательного диагноза Хауснер, к счастью, воздерживается. Она не поддается на соблазн изобразить Лурд как Диснейленд и «фабрику грез» или как безусловное святое место. Весь фильм — это пространство намеков, гипотез и вопросов.

Кинематограф на протяжении всей своей истории ставил божественное присутствие под сомнение и испытывал нашу веру на прочность, за что не раз подвергался обструкции со стороны церкви. Хауснер не продолжает эту традицию — она не утверждает, что Бог есть или Бога нет. Ее позиция — отказ от знания в пользу тотальной неопределенности, позволяющей и верить, и не верить одновременно. В фильме рассказывается анекдот: «Иисус излагает Святому Духу свои планы на отпуск. Вифлеем? Там ты уже был. Иерусалим? Там ты тоже был, и много раз. А как насчет Лурда? Тут вмешивается Святая Дева: да, отправимся в Лурд, я там еще ни разу не была!» Звучит цинично, но именно так Хауснер смотрит на Лурд, а вместе с ним и на пространство сакрального — как на место, где ни она, ни ее зрители еще не были. Собственно, «Лурд» и рассказывает, как человек впервые узнает о том, что Бог, возможно, есть, или о том, что его, возможно, нет, — в данном случае это одно и то же. Важна не истина, которой не существует, а сама постановка вопроса, возможность говорить о жизни, смерти, Боге и вере так, будто говоришь об этом впервые — без пред­посылок, дидактики и какого-либо экстаза.