На деревню девушке

Михаил Эдельштейн
15 ноября 2010, 00:00

В романе Михаила Шишкина «Письмовник» автор, герои и читатели напряженно вглядываются в поединок любви и смерти, гадая, кто же в конце концов победит

Есть такая известная детская игра — превращение мухи в слона. Берется слово «муха», и в нем постепенно заменяется по одной букве таким образом, чтобы в конце концов получилось слово «слон». Михаил Шишкин занят примерно тем же самым, только вместо «мухи» и «слона» он играет в «любовь» и «смерть». В начале Саша и Володя полны любовью, они пытаются объяснить себе и друг другу загадку охватившего их чувства. Но постепенно все пространство, отводившееся под любовь, заполняется смертью — разнообразной, физиологически подробной, но неотразимо притягательной для героев. «Все великие книги не о любви вовсе. Только делают вид, что о любви, чтобы читать было интересно. А на самом деле о смерти. В книгах любовь — это такой щит, а вернее, просто повязка на глаза. Чтобы не видеть. Чтобы не так страшно было», — комментирует автор при помощи одного из персонажей.

Сюжетная мотивировка такой метаморфозы — призыв Володи в позднесоветскую армию, отправляющуюся (фирменный шишкинский ход со смешением времен) в Китай подавлять боксерское восстание, случившееся в самые первые годы XX века, накануне Русско-японской войны. Немедленно по прибытии к театру военных действий Володя гибнет. Но — «Поднебесная потому и Поднебесная, что в ней умирают, но продолжают жить дальше». И потому бодрая похоронка сообщает безутешным родителям: «Ваш сын погиб, но он жив и здоров». А мертвый писарь делает запись о собственной смерти («один солдат очень глупо погиб: оказался под самой лебедкой, что-то сорвалось, его придавило ящиками») и продолжает писать письма девушке, оставшейся в другом времени и пространстве. И она ему отвечает, рассказывая о неудачном замужестве, выкидыше, смерти родителей. Вот только письма пока не доходят, скапливаются где-то, зато потом «хлынут, как через запруду», и адресаты получат по целой охапке. Ведь «не доходят только те письма, которых не пишут»…

Шишкина принято считать писателем лингвоцентричным — для него, мол, по-настоящему существует только язык, а все персонажи суть проекции, порождения языка, составленные из слов, как детская башня из кубиков. До некоторой степени это и впрямь так, только с существенными уточнениями. Русская литература знает великие романы, основное содержание которых составляет как раз таки жизнь языка, приставок и суффиксов — вспомнить хотя бы «Между собакой и волком» Саши Соколова. Но Шишкин примыкает к этой традиции только отчасти и скорее по внешним признакам, чем по сути. Вот и герой «Письмовника», начинающий писатель, отчаявшись заклясть словом «мерзлую вселенскую пустоту», приходит к выводу, что «все, что в жизни происходит важного, — выше слов». Но и осознав это, продолжает писать. Ибо язык — единственный имеющийся в распоряжении человека способ пробиться к тому, что за словами, единственная возможность зафиксировать свое бытие и протоптать тропинку в бессмертие. И потому все в романе что-то пишут: сочиняют письма Володя и Саша, прокалывает шилом толстую бумагу слепой Володин отчим, и даже случайно забредший в сюжет гравер всю жизнь занят тем, что наносит надписи на часы и портсигары.

Но за всем этим лихорадочным сочинительством — попытка ответить на главные вопросы. Что торжествует, что всем рулит: тление ли и распад либо жизнь — «горласта, благоухающа, нетленна»? Что случается, когда новорожденного нежеланного ребенка кладут ночью во время ледохода на льдину? Замерзает ли он — или же льдина возвращается против течения и ребенок попадает прямо в руки опомнившейся матери? Есть ли у человека что-то, что он может противопоставить смерти? У Христа не получилось, у принца Гаутамы, он же Будда, не получилось — получится ли у Володи и Саши? И что такое смерть: сон, переселение душ или — вот еще версия — дыра во времени и пространстве, куда проваливаются умершие? Шел в комнату — попал в другую, убили на одной войне — очнулся на другой?

И тут происходит обратная метаморфоза. Любовь, совсем было уступившая смерти, восстанавливается в своих правах. Оказывается, что, если посмотреть на смерть с изнанки, с оборотной стороны, она выглядит совсем не так, как при взгляде отсюда. Смерть не гниение, тление, распад, но ответ на все вопросы и поездка на трамвае навстречу давно потерянному любимому. Любовь не побеждает смерть, просто они оказываются синонимами. И китайский ад оказывается не адом, а чистилищем.

Мир состоит из рифм, «все на свете зарифмовано со всем на свете. Эти рифмы связывают мир, сбивают его, как гвозди, загнанные по шляпки, чтобы он не рассыпался». И Володя с Сашей связаны рифмой, «самой чудесной рифмой на свете». А одна половинка рифмы не может умереть, пока жива другая. И потому погибший в Таку Володя вынужден наблюдать за зверствами боксеров до тех пор, пока Саша не садится наконец в трамвай, ранее называвшийся ладьей Харона. И тогда он немедленно забывает про войну и направляется ей навстречу, чтобы вместе с ней превратиться в тепло и свет.

И так будет до тех пор, пока существует главный герой — не Володя, не Саша, не автор и даже не Господь Бог, а читатель. Тот, кто прочитывает так и не дошедшие до адресатов письма и тем самым дарит мертвым надежду на воскресение. В конце романа Володя вспоминает шекспировское «Распалась связь времен» и понимает, что восстановить эту связь — значит снова встретить Сашу и положить голову ей на колени. Но произойти это может только в том случае, если кто-то будет перелистывать страницы и вчитываться в строчки — «Гамлета» ли, «Письмовника» ли.