Карпцов, Джефрис и Боровкова

Максим Соколов
14 февраля 2011, 00:00

Борьба гражданского общества за реформу суда приобретает форму аргументации ad iudicem*. Последний пример такого рода борьбы — обнародование выкраденных из-под закрытого доступа фотографий судьи Советского райсуда г. Улан-Удэ Левандовской, на которых та изображена нарочито прикладывающейся к бутылке водки «Журавли».

Конечно, судье, который призван олицетворять собой строгое и чистое воплощение закона, следует если уж и общаться с водкой, то без фотокамеры, и уж наипаче не размещать соблазнительные изображения в интернете. Суть дела, однако, в другом. Фотографии, на которых воплощение закона общается с «Зеленой маркой» и «Журавлями», были размещены давным-давно, и никому до того не было дела. Изобличение судьи произошло в тот день, когда она вынесла приговор двум юным революционеркам Низовкиной и Стецуре, которые восхваляли северокавказских борцов за свободу. Хотя революционерки отделались всего лишь денежным штрафом, т. е. судья при полном наличии доказательной базы отнюдь не стремилась к максимальной санкции, уже само неоправдание пропагандирующих террор было сочтено достаточным основанием для личной мести.

Мы начали с казуса Левандовской, поскольку не встречалось указаний на то, что в Советском райсуде имело место возмутительное кривосудие. Но если уж и в данном казусе пошли доводы ad iudicem, легко понять, сколь более живыми и сильными являются такие доводы применительно к тем судьям, чьи приговоры вызывают большее количество содержательных и процессуальных нареканий. Имеются в виду судья Данилкин (второй уголовный процесс Ходорковского и Лебедева) и судья Боровкова (новогодние административные дела в отношении уличных оппозиционеров). Поскольку предмет судебного рассмотрения тут не отличался той кристальной ясностью, как в улан-удинском процессе, а непосредственную связь со столичными интригами и течениями заподозрить было гораздо легче, именно на этих судей обрушились гнев и презрение трудящихся, выраженные в призывах мстить им, изобличать их в глазах их собственных детей, а равно иных близких и соседей, устраивать мероприятия по месту их жительства etc.: «Пусть горит земля под ногами неправедных судей».

Степень же праведности будет определять гражданское общество, ибо всякая достаточно развитая личность в состоянии понять, где правосудие, а где кривосудие. Когда личность поняла, что имеет место последний случай, пощады неправедному судье не будет. Сколь можно уразуметь, и понятие кривосудия толкуется тут довольно широко, включая, например, и санкции, чрезмерно суровые с точки зрения развитой личности, хотя бы они при этом и не выходили за пределы, установленные законом.

Идея сделать суд местом состязания различных политических сил — по принципу «Если верховная власть, как мы убеждены, беспардонно вмешивается в отправление правосудия, то и мы будем бить врага его же прикладом» — порой приобретает даже международный характер. Нет принципиальной разницы между той ситуацией, когда судья оглядывается, с одной стороны, на госвласть, с другой стороны, на общественных активистов и судит, прикидывая, кто способен сильнее испортить ему жизнь, и той, когда он оглядывается на заграничные санкции (черные визовые списки). В обоих случаях воспроизводится формула шемякина суда, когда стороны состязаются в аргументах «Суди, судья, да поглядывай сюда. Кабы ты не по-моему судил, я бы тебя, судья, убил». Притом что решение, выносимое из страха за шенгенскую визу, ничуть не краше решения, выносимого из страха за благоустроенную квартиру.

Но говори на гражданское общество, говори и по гражданскому обществу. Разумеется, равнодействующая страхов и угроз не лучший способ отправления правосудия, но как быть, если с одной стороны давление на суд и так наблюдается, — не пытаться ли уравновесить его давлением встречным? Или бездействовать вовсе?

Вопрос важный, и при ответе на него должно учитывать, что нарекания на судебные решения будут всегда. Все так полюбили формулу, что без независимого суда не будет в стране ничего путного, что с понятием «независимый суд» связывают лишь светлое, чистое и приятное. Между тем функция суда (в том числе независимого) — причинять боль. Когда большую, когда меньшую, но для того, кому ее причиняют, в любом случае радости мало. Широкий обычай объявлять кривосудием неприятное мне и моим симпатизантам судебное решение и смело аргументировать ad iudicem означал бы закрытие судебной лавочки как таковой, поскольку и сегодня среди осужденных и проигравших мало наблюдается готовых восклицать: «Прав ты, районный судья, что судил меня так!» Чаще наблюдаются возгласы противоположного содержания.

Подсознательные представления о приятности настоящего суда лучше совсем покинуть, поскольку в образцовых странах традиция независимого суда складывалась посредством приятия — через смирение перед решениями — таких юристов, как саксонский судья Карпцов, приговоривший к смерти 20 тысяч человек, или ставший пугалом английской истории судья Джефрис. В старинной песне о братьях-школярах, повешенных в Понтуазе, старший брат неправедно казненных ограничивается элегическим «O juges, o juges, o mauvais juges, vous avez fait faux jugement!» **

Раздавливающая тяжесть проблемы в том, что судебная автономия чревата крайними злоупотреблениями и такими чудовищами, как судья Карпцов, но превращение суда в игралище общественных сил уничтожает его вовсе, что еще хуже. Когда властители и судьи злоупотребляют демонстрацией того, как «Пристрастный суд разбоя злее, // Судьи враги, где спит закон: // Пред вами гражданина шея // Протянута без оборон», они, кроме всего прочего, берут на себя тяжкий грех введения общества в соблазн фактически упразднить автономный суд, заменив его демократическим мышлением развитых личностей. О том, что при таком порядке будет с шеей гражданина, как нынешние властители и судьи, так и развитые личности думать не склонны.       

*Здесь: к личности судьи (лат.).
**О судьи, судьи! О плохие судьи! Вы вынесли неправильное
решение! (фр.)