За всю среду

Михаил Эдельштейн
28 марта 2011, 00:00

Новый роман Людмилы Улицкой — одновременно учебник истории и памятник ушедшим друзьям

Улицкая Людмила. Зеленый шатер

«Зеленый шатер» оставляет читателя в некотором недоумении: начинается как семейная сага, но вскоре сюжетная прямая переходит в пунктир, роман разбивается на осколки отдельных новелл, чтобы потом, ближе к финалу, опять обернуться романом и завязаться в узелок. Перевернув последнюю страницу, впору обидеться: зачем мне так подробно рассказывали про всех этих людей, которые, как выяснилось, никакого отношения к магистральному сюжету не имели и вообще, мелькнув разок, исчезли с концами? К чему здесь все эти Карики, Дулины, семейство Троицких в полном составе?

Но в чем-в чем, а в неумении выстроить стройную романную композицию Улицкую никак не заподозришь. И если роман выстроен так, как он выстроен, то, наверное, сделано это не от неспособности удержать нить повествования.

После «Даниэля Штайна» Улицкая пообещала романов больше не писать. По выходе «Зеленого шатра» извинялась: не сдержала, мол, слово, допустила рецидив. Зря извинялась — «Зеленый шатер» не вполне роман. То есть отчасти роман, конечно, но далеко не в первую очередь. По крайней мере, «Сонечка», «Веселые похороны», «Казус Кукоцкого» — все это здесь ни при чем.

Несколько лет назад Людмила Улицкая запустила проект «Другой, другие, о других» — подросткам рассказывают про обычаи и традиции разных народов и тем самым воспитывают в них толерантность. На сегодня в рамках проекта вышло четырнадцать книг. «Зеленый шатер» — пятнадцатая.

В самом деле, разве диссиденты 1960–1970-х, о которых идет речь в романе Улицкой, не инопланетяне для школьников и студентов 2010-х? И разве те годы для нынешних молодых не одно большое белое пятно? Вот писательница и сочинила для поколения своих внуков беллетризованный учебник новейшей истории (а заодно — совсем немножко — и литературы). Этим «жанровым заданием» объясняется откровенный ликбез, количество упомянутых исторических лиц, знаковых событий, процитированных или даже приведенных полностью стихотворений.

Но это при взгляде, так сказать, «извне». А если посмотреть «изнутри», то Улицкой движет знаменитое пастернаковское «я говорю за всю среду». Потому что «Зеленый шатер» — это памятник своему кругу, всем пережившим и недожившим. Более того, это «роман с ключом», герметичный роман для своих. Потому что читатель со стороны неназванных Бродского или Синявского, допустим, угадать еще сможет. При некотором усилии расшифрует он и генерала Григоренко. Но различить в Михе черты Ильи Габая, а в его тесте комбинацию из Петра Якира и Виктора Красина — для этого надо быть воспитанным на «Хронике текущих событий» и диссидентском фольклоре.

Если понять авторский замысел, то вполне оправданным становится нарушающее привычные романные ожидания беспрестанное движение вширь — рассказать еще и про этого, и про этого, не забыть того, и ту, и тех. Это как в песне Юлия Кима: «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз, еще Пашку, и Наташку, и Ларису Богораз» (сравнение тем более оправданное, что Ким, человек того же круга, в романе упоминается и напрямую). Все это оформлено с демонстративной оглядкой на «Доктора Живаго». Сюжетные крючочки цепляются за пастернаковские скрещения и пересечения, каждый вновь появляющийся персонаж оказывается чьим-нибудь родственником, знакомым, сокурсником. Не случайно в самом начале учитель литературы с восторгом размышляет о сюжетной механике «Доктора Живаго»: «нагромождение случайностей, совпадений и неожиданных встреч». Для полной ясности автор вводит в роман Ивинскую, нарекает одного из персонажей Юрием Андреевичем, а в главе «Дорога в один конец» разыгрывает в лицах сцену смерти Живаго, которой за 300 страниц до этого восхищался другой персонаж.

С «пафосом», казалось бы, все проще: роман Улицкой — это роман о жертвах системы, о людях, раздавленных советской властью. Однако, словно бы заранее предостерегая от такого прочтения, автор берет эпиграфом к «Зеленому шатру» слова Пастернака из письма Шаламову: «Не утешайтесь неправотою времени. Его нравственная неправота не делает еще нас правыми, его бесчеловечности недостаточно, чтобы, не соглашаясь с ним, тем уже и быть человеком». Да и один из главных героев, вспоминая погибших друзей, констатирует в эпилоге: «Не все дело в советской власти. При любой власти люди умирают».

Это книга о том, что у человека всегда есть выбор, даже при самом бесчеловечном строе, даже когда тебе оставлены всего два варианта: стучать на друзей или шагнуть из окна. Не случайно Улицкая зеркалит истории двух главных героев, Ильи и Михи, принимающих на этой развилке противоположные решения. Но при этом не осуждает ни самоубийцу, ни стукача, ни третьего героя, предпочитающего быть не антисоветским, а «мимосоветским», и спасающегося музыкой (впрочем, советская власть была дамой обидчивой и на безразличие порой обижалась сильнее, чем на открытую неприязнь). Писательница вообще нашла очень верную интонацию, не осуждающую, но и не всепрощенческую: все по-своему обаятельны, все несчастны, и каток времени по всем проехал с одинаковой силой. Ну, или почти с одинаковой.

У книги свои достоинства и свои недостатки. Но суть не в том, хороший или плохой роман написала Людмила Улицкая. Она написала книгу, напоминающую о важных вещах и достойных людях. И написала очень вовремя, когда слово «диссидент» принято произносить в лучшем случае с недоумением — это что за клуб блаженных такой? Вот и Лев Данилкин в недавнем интервью с Улицкой негодует: какое вы имеете право рассказывать нам про Синявского с Даниэлем, когда в это самое время Гагарин бороздил космические просторы? Данилкин не прав. Потому что никакого Гагарина не было. Читайте «Омон Ра». А Синявский и Даниэль, напротив того, были. Читайте «Зеленый шатер».

Улицкая Людмила. Зеленый шатер. — М.: Эксмо, 2011. — 592 с. Тираж 200 000 экз.