Конец цитаты

Дмитрий Ренанский
7 ноября 2011, 00:00

Первая премьера на обновленной исторической сцене Большого театра — опера «Руслан и Людмила» Дмитрия Чернякова и Владимира Юровского — напоминает о системном кризисе отечественной режиссуры и открывает новые рубежи в оперном исполнительстве

Фото: Дамир Юсупов/ Большой Театр
«Руслан и Людмила»

Жемчужные кокошники, пышные золоченые кафтаны, барельефы из серии «Россия, которую мы потеряли» плюс елейная лазурь интерьеров сахарного Кремля: идиллическую, как пасхальное яичко, картинку первого акта публика принимает за чистую монету до тех пор, пока не замечает сбоку сцены видеооператора, занятого съемкой высокобюджетной свадебной вечеринки «а-ля рюс». Общество развлекают массовики-затейники, облаченные в костюмы из гардероба традиционных постановок «Руслана и Людмилы»: семенит на маленьких ножках гигантская Голова, путается в километровой бороде карлик Черномор, раздувается от любви к отчизне рыцарь, тут же и комическая пара стариков-волшебников. И вовсе не случайно, что туалеты наблюдающих за этим ироническим оммажем театру прошлого современных нуворишей дословно списаны с дресс-кода маскарада 1903 года, состоявшегося в Зимнем дворце по случаю годовщины дома Романовых. Дмитрий Черняков напоминает: цельная Россия канула в Лету, а значит, любая попытка возродить на сегодняшних подмостках соборно-былинную Русь «Руслана» обречена на провал.

В новой версии титульные герои не испытывают на себе силу волшебства, но становятся жертвами изощренного психологического эксперимента: пара разочаровавшихся в любви (о Финне с Наиной режиссура рассказывает не больше предписанного Пушкиным и Глинкой) решает проверить чувства молодоженов на прочность. И пускай невесту похищают не понарошку, а всерьез, но весь дальнейший квест — не более чем тщательно разыгранное представление. Руслан пугается прикинувшихся бездыханными трупами наемных статистов и едва не соблазняется помещенными в декорацию публичного дома статистками. Никакого Черномора, естественно, нет и в помине — все та же Наина держит Людмилу в заточении в стерильном хайтеке, истязая тайским массажем, акустическими кошмарами и постановочными видениями изменяющего жениха. Решив, что эксперимент затянулся, сердобольный Финн в определенный композитором и либреттистом момент приходит на помощь — не только указывая Руслану путь к месту встречи, но и приводя бездыханную Людмилу в сознание аккуратным уколом в шею.

Метатеатральные кавычки, в которые заключена фабула «Руслана и Людмилы», хорошо знакомы по предшествующим постановкам Дмитрия Чернякова — описанный метод уже был опробован им и в «Воццеке», и в «Дон Жуане». Между тем едва ли не впервые на спектакле Чернякова возникает ощущение тотального дежавю — трудно избавиться от стойкой иллюзии того, что оперное здание с известной долей прагматичного цинизма воздвигнуто по комплектно-блочному методу строительства из уже готовых ходовых элементов. Все потому, что разрабатываемая Черняковым методология и эстетика за последние годы успела выйти в тираж: присвоенные ближайшими коллегами по цеху, сегодня они воспринимаются не чертами авторского стиля, но общим местом — от недавнего, скажем, «Золотого петушка» Серебренникова «Руслан» не слишком принципиально отличается, разве что качеством выделки. Спектакль мог бы «выстрелить» фирменной темой театра Чернякова — насилием над человеческой личностью, — но заставляет лишь вспомнить пелевинское определение постмодернизма: «Это когда ты делаешь куклу куклы, и сам при этом кукла».

Свидетельствуя о системном кризисе отечественной музыкальной режиссуры, первая на обновленной исторической сцене Большого премьера вместе с тем устанавливает новый рубеж для российского оперного исполнительства — работа музыкального руководителя постановки Владимира Юровского может быть оценена только как выдающаяся. Юровский обращает «Руслана» к его ключевому первоисточнику — итальянскому бельканто. Исполненный редуцированным составом оркестра, прозрачно деликатно сыгранный и вполголоса, без малейшего форсирования спетый, лишенный набившего оскомину ура-патриотического пафоса, «Руслан» Юровского возвращает драгоценную свежесть даже самым затертым номерам партитуры и напоминает о статусе Глинки как едва ли не первого западника русской музыки. В последнем дирижеру особенно помог затейливый интернациональный кастинг — абсолютными героями спектакля стали американский тенор Чарльз Уоркмен (Баян, Финн) и болгарское сопрано Александрина Пендачанска (Горислава) плюс востребованные Западом Альбина Шагимуратова (Людмила) и Елена Заремба (Наина): столь осмысленного и стильного музицирования в Большом еще не слышали.