«Nos ancêtres les Gaulois*…»

Максим Соколов
24 июня 2013, 00:00

Еще довольно недавно французские школьные учебники истории открывались этим эпическим зачином — хоть бы школа была в Эльзасе, хоть даже в Сенегале, — и повествование от наших предков галлов шло без всякой вариативности и без всяких трудностей, успешно преодоленных еще аббатом Анкетилем. Историческое просвещение детворы в прочих странах — включая нашу — тоже особенных трудностей с учебниками не знало. Из десятилетия в десятилетие новые поколения изучали земли родной минувшую судьбу по одним и тем же учебникам с минимальными правками.

Теперь не то, и попытка подготовить единый учебник — «Наши предки славяне etc.» — столкнулась с трудностями. Ученые историки насчитали их более тридцати, что неудивительно — от Гостомысла до Путина происходило много сложных процессов, а преодолеть пока что удалось только одну. На происходившем под началом С. Е. Нарышкина совете семидесяти толковников и сами ученые толковники, и приданные им в помощь министры Д. В. Ливанов и В. Р. Мединский дружно согласились руководствоваться принципом историографа гр. А. К. Толстого «Ходить бывает склизко // По камешкам иным. // О том, что было близко, // Мы лучше умолчим». Министр культуры В. Р. Мединский слегка переформулировал графа: «Царствующий правитель не попадал в учебник истории… В учебниках речь заканчивалась на предпоследнем государе-императоре. Поэтому правильно поставить точку на 2000 году, вступлении в должность президента Владимира Путина. Все остальное не история, а современность, в лучшем случае — обществоведение».

Здесь совпали как обоснованное опасение по поводу некоторой склизкости предмета, так и не менее обоснованный взгляд на его сущность, История — это действительно нечто минимально отстоявшееся, то, что уже возможно увидеть на расстояньи, как нечто свершившееся. О спектакле судят после того, как в последнем действии падает занавес, писать рецензию в антракте преждевременно — можно только пить ситро и заниматься обществоведением, что есть сущностно другой жанр.

Облегчение, испытанное синклитом, было тем более велико, если ознакомиться со списком трудностей, т. е. проклятых вопросов отечественной истории, не относящихся к нынешнему царствованию и даже более того не относящихся даже к новейшей истории России. Ибо опасливому собранию было склизко ходить даже и по событиям вековой и более давности — вплоть до гостомысловых времен, также таивших в себе неясности и подводные камушки. Список трудностей начинался с «Образования древнерусского государства и роли варягов в этом процессе». Будь наши ученые французами, они, несомненно, затруднились бы и насчет nos ancêtres les Gaulois — все ли ясно с ними? — и уж тем более насчет роли Хлодвига в этом процессе.

Столь же затруднительным был бы аналог проблемы «Существование древнерусской народности и восприятие наследия Древней Руси как общего фундамента истории России, Украины и Белоруссии» — как быть с империей Карла Великого? Трудность с «Историческим выбором Александра Невского в пользу подчинения русских земель Золотой Орде» — выбор был и вправду непростой, учитывая, что и татары не подарок, и западные тоже не мед, как показывали взаимоотношения Польши с проклятыми кшижаками, — может найти себе соответствие в выборе, сделанном французскими королями во время Столетней войны. Вполне реальной была альтернатива соединенного франко-английского королевства, династический спор Валуа и Плантагенетов не был фатально предрешен. Что до проклятого вопроса «Роль Ивана IV в российской истории», то тиранов хватало у всякой нации — Людовик XI тоже был не подарок, но французы так не заморачиваются этим вопросом (равно как и англичане с Генрихом VIII), ограничиваясь констатацией, что нехороший был человек, но и время было сложное. Трудность тем более искусственная, что за исключением позднесталинского периода (вождю как же было не воспеть опричный террор) апологией Иоанна Васильевича никто — ни в советской, ни в досоветской историографии — всерьез не занимался.

Последующие проклятые вопросы — «Сущность политики просвещенного абсолютизма (очевидно, царствования Екатерины II. — М. С.) и ее последствия» и «Оценка внутренней политики Александра I, Николая I, Александра II, Александра III» — создают впечатление, что историки не школьный учебник пишут, а находятся на допросе у напористого следователя, который обладает умением интерпретировать в обвинительном смысле любой ответ. Ибо если не у следователя, а с минимально благожелательной аудиторией, то вряд ли указание на светлые и темные стороны соответствующих царствований составляет непреодолимую трудность. Ни из чего не следует, что при описании событий, отстоящих от нас на полтора, два и более века, автор безысходно зажат между «Сильный, державный, царствуй на славу…» и обличением коронованных тиранов — а третьего не дано. Французы как-то же управляются со своим Королем-Солнцем, что же у нас такая безнадежность?

Когда ученые историки столь осторожно-раздумчивы, а попросту говоря, столь откровенно празднуют труса, собираясь описывать преданья старины глубокой, понятно, что при приближении к бедствиям XX в. их осторожность тем более возрастает — до полной невнятности. Трудности усматриваются даже при рассмотрении «Цены победы СССР в Великой Отечественной войне», хотя тут-то уж какая трудность — не то что антисоветская, вполне советская, даже сталинистская историография войны признает ее неимоверную тяжесть. «Беспримерный подвиг народа» — это что? «По мосту пошли колонны на войну, как на парад»? Полстраны разрушено и миллионы павших — в этом разве уже не содержится признание цены?

Бесспорно, сопрячь мнения, чтобы написать «Русскую историю в самом кратком очерке», причем сделать это доступно и занимательно, — задача непростая. Но глаза боятся, а руки делают. Иной случай, когда задача ученых мужей не создать учебник, но максимально прикрыть задницу на случай всех будущих поворотов истории. Создается впечатление, что ученое собрание занималось преимущественно этим и в этом замечательно преуспело.