Les Cent-Jours

Максим Соколов
28 февраля 2015, 22:17

1 марта исполняется двести лет ста дням. В этот день 1815 года низложенный год назад, 4 апреля 1814 года, Наполеон Бонапарт, покинув отведенный ему во владение — и в изгнание — о. Эльба, высадился в бухте Жуан, что близ Антибского мыса, и двинулся на Париж

Иллюстрация: Эксперт
Максим Соколов

Эта последняя глава наполеоновской драмы — пребывание на о. Св. Елены уже чистый эпилог — продлилась, строго говоря, не сто дней, а несколько больше. Ее завершением уместно считать 15 июля 1815 года, когда император ступил на борт английского корабля «Беллерофон», чтобы отбыть к месту своего последнего изгнания. Между 1 марта и 15 июля больше ста дней, поэтому, чтобы уложиться в круглую цифру, прибегают к искусственным приемам, ведя отсчет не от 1 марта, когда корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан, а от 20 марта, когда Его Императорское Величество въехал в свой верный Париж. Заканчивают, соответственно, не отбытием на о. Св. Елены, а отречением в пользу сына, подписанным 22 июня, спустя четыре дня после Ватерлоо. Искусственность этих калькуляций довольно очевидна.

Уже хотя бы потому, что вечером 20 марта Бонапарт материализовался в Париже не из воздуха, но в результате трехнедельного триумфального марша, которым он прошел через всю Францию, — и без единого выстрела. Королевские войска, призванные арестовать мятежника, немедленно переходили на сторону императора. Именно к середине марта относит образец французского троллинга двухвековой давности: на Вандомской колонне появился плакат «Наполеон — Людовику XVIII. Король, брат мой! Не присылайте мне больше солдат, у меня их достаточно. Наполеон».

Именно этот победный и бескровный марш через Гренобль и Лион в Париж представляет главное чудо ста дней. Последующие события в общем-то менее интересны. Неожиданное миролюбие Наполеона, пытавшегося — едва ли не впервые — избежать войны, и непреклонность Седьмой коалиции, намеренной во что бы то ни стало додавить врага рода человеческого, легко объяснимы. Союзные державы, к марту успевшие переругаться на Венском конгрессе, не могли забыть шока, который они испытали, когда, как водится в разгар бала, в Вену прибыл гонец с известием, что Бонапарт идет к Парижу как нож сквозь масло. Сам Бонапарт, которому противостояла коалиция, выставляющая более миллиона бойцов, понимал, что единственный серьезный шанс для него — дождаться ее раскола, для чего нужен мир. Столь же понятны либеральные жесты во внутренней политике, прежде императору никак не свойственные. Являть железный деспотизм, который неприятно контрастировал бы с довольно либеральным режимом I Реставрации (апрель 1814-го — март 1815-го), было совершенно не вовремя. Если империи удастся устоять против соединенной Европы — тогда иное дело. Поражение при Ватерлоо — когда-нибудь должен же был Наполеон проиграть сражение, тем более что в 1813 году уже была битва народов при Лейпциге, к числу побед французского оружия также не причисляемая. Наконец, повторной снисходительной ссылки на каком-нибудь средиземноморском острове после страшного шока, испытанного Европой весной 1815 года, никто не ожидал, в том числе и Бонапарт. Англичане приковали Прометея к скале в океане — такова вообще судьба у Прометеев.

Все это понятно, тогда как победный марш по Франции 1–20 марта рациональному объяснению с трудом поддается. Конечно, сами по себе триумфальные продвижения вождя-спасителя по спасаемой им стране были как до 1815 года, так и после. Цезарь, перейдя Рубикон, не менее триумфально двигался к Риму. Сам Бонапарт в 1799 году двигался к Парижу столь же победным маршем: «Одно за другим прибывали в Париж известия о неслыханной встрече, которую оказывает генералу население юга и центра во всех городах, через которые он проезжал, направляясь в Париж. Крестьяне выходили из деревень, городские депутации одна за другой представлялись Бонапарту, приветствуя его как лучшего генерала республики. Не только он сам, но и никто вообще не мог себе перед этим даже и вообразить такой внезапной грандиозной, многозначительной манифестации».

A propos заметим, что, возможно, сюжет с полководцем Басмановым, переходящим на сторону Самозванца, был столь живо описан Пушкиным, ибо он явственно перекликался с сюжетом про маршала Нея, 14 марта после долгих внутренних колебаний («Но смерть, но власть, но бедствия народны») сделавшим свой выбор: «Солдаты! Дело Бурбонов навсегда проиграно. Законная династия, которую выбрала себе Франция, восходит на престол. Императору, нашему государю, надлежит впредь царствовать над этой прекрасной страной!» Когда писался «Борис Годунов», со времени этих событий прошло всего десять лет — считай, вчера.

Как бы то ни было, въехать в столицу на белом коне (вар.: броневике) и встретить экстатический прием у ее жителей — это и было, и есть, и будет заветной мечтой всех честолюбцев. И нельзя сказать, чтобы в принципе несбыточной. Конечно, спрос на такую услугу значительно превышает предложение — М. Б. Ходорковский уже умаялся намекать, что готов въехать в Кремль таким образом, а воз и ныне в Цюрихе, — но нельзя сказать, что предложение таких услуг всегда и везде есть и будет равно абсолютному нулю. Земная история пока что не окончена.

Но повторить такой триумф — а император именно что повторил — уж очень мало кому удавалось. Конечно, само по себе восхождение свергнутого в ходе усобиц правителя вновь на престол случалось. Взять хоть Василия Темного. В истории папства (правда, преимущественно относящейся к эпохе порнократии, приходящейся на X–XI вв.) хватало и пап, изгоняемых, а затем вновь носивших омофор, — время тогда было такое. Но возвращение триумфальное и с народным ликованием — это совсем другой жанр, да и другой масштаб, нежели феодальная свалка.

Пожалуй, какое-то подобие Cent-Jours сумел явить разве что генерал де Голль, после отставки в 1946 году сумевший триумфально возглавить новую, Пятую, Республику в 1958 году. Другим не удавалось и этого. Но уйти от власти после пятнадцати лет неслыханно кровавых войн, усталость от которых в народе, казалось, неизбежна, чтобы менее чем через год триумфально вернуться, — это, пожалуй, единственный случай.

Наполеоновская легенда имела под собой некоторые основания, ибо событие в истории уникальное, так только корсиканец смог