Его батальон

При внешней, едва ли не агитпроповской, простоте литература Василя Быкова парадоксальнее интеллектуальных изысков Сартра или Умберто Эко

Василь Быков умер 22 июня 2003 года. Этот факт войдет в историю литературы, как и вся его жизнь, все его книги. С утра сказал: "Сегодня я уйду..." Весь день вспоминал про войну. Вечером умер. Прощались с ним в минском Доме литераторов. Стояла многокилометровая очередь. За гробом шли пятьдесят тысяч человек.

Его батальон. "Бог на стороне больших батальонов", - говорил Наполеон. Стоит скорректировать это высказывание. Бог на стороне больших батальонов, если они собираются сами собой. Последние пять лет жизни писатель-фронтовик прожил вне Белоруссии. В Финляндии, в Германии, в Чехии. Он вернулся на родину - умирать.

Военную, конечно, военную, но удивительным образом соотносимую с условиями человеческого существования вообще, при советской власти в особенности. Когда-то меня поразило одно замечание автора поэмы "Москва - Петушки" Венедикта Ерофеева. Его спросили о литературных пристрастиях. Венедикт Ерофеев назвал многое и многих. "А среди современников, - сказал он, - особенно ценю великого белоруса Василя Быкова".

Казалось бы, что общего у писателя, сострившего "Пусть мне укажут то место, в котором нет места подвигу, - и я согласен провести там всю свою жизнь", и у писателя, создавшего оду обреченному герою - повесть "Сотников"? Никак не обойтись без риторики: общее у них - чувство неизбывного трагизма бытия в таких условиях, где не найти места, в котором не было бы места подвигу.

Никак не обойтись без политики: столкновение между политиком Александром Лукашенко и писателем Василем Быковым было не столько политическим, сколько человеческим. Прагматик, делец и хитрован столкнулся с человеком идеи. Если угодно, деидеологизированный глобалист - с настоящим традиционалистом.

Но это же постоянное столкновение, непрерывный конфликт во всех повестях и рассказах Василя Быкова. Даже невнимательный читатель заметит: упорно и настойчиво Василь Быков повторяет одну и ту же мысль - выживают не лучшие. Выживают простейшие, если не подлейшие. Ценность человека измеряется не его способностью выжить, но его умением достойно умереть.

Советский писатель

Когда-то Анатоль Франс в "Современной истории" рассуждал о том, что последовательный атеизм приводит к полной дегероизации жизни. Никто не смеет требовать героизма от других, если нет и не может быть посмертного воздаяния. Василь Быков и не требовал. Он доказывал с пугающей психологической убедительностью и невероятной эстетической точностью неразрывную сцепленность слабости и героизма, силы и трусости. Хрупкость, обреченность была для Быкова так же соприродна добру, как живучесть, пластичность, приспособляемость естественна для зла.

Способность словчить, урвать кусок от жизни и оскалиться на конкурента была для Василя Быкова не достоинством, а недостатком. В этом смысле он был вполне советским, коммунистическим писателем. Он никак не подходил времени деидеологизации. Он был человеком идеи, идеологии, как бы сильно он ни чувствовал, ни понимал всю слабость, всю неприспособленность к жизни идейного, идеологического человека. Собственно говоря, то, что можно было назвать советским миром, советской цивилизацией, и складывалось из двух этих половинок - способного выжить в любых условиях хитрована-мужика (Ивана Денисовича из рассказа Солженицына) и готового к полной ежесекундной гибели всерьез чудака, героя, интеллигента.

Житейское и метафизическое

Из двух этих половинок складывалась и удивительная, загадочная литература Василя Быкова. При внешней простоте, едва ли не агитпроповской, военно-патриотической, литература эта была парадоксальнее интеллектуальных изысков Сартра или Умберто Эко. Житейская мораль, та, которую можно было вывести из повестей и рассказов Быкова, ни в коем, ни в каком случае не соответствовала высокой метафизической их морали.

В этом смысле Василь Быков был настоящим антисоветским, антикоммунистическим писателем. Его оды героизму - обреченному, безоглядному, готовому к смерти - всегда оборачивались проклятием тому времени, которому такой героизм необходим, в котором естественная склонность человека к компромиссам оборачивается первым шагом к предательству. Он был согласен с афоризмом веселого циника Брехта: "Горе стране, которой нужны герои!" Тексты его притч, притворившихся военными повестями и рассказами, о том свидетельствуют. По крайней мере, из текста "Сотникова" следует вполне брехтовский вывод: "Идти на казнь - лучше всего с героем; но отстреливаться от неприятеля лучше всего с эгоцентриком".

Собственно, это и называется несовпадением житейской и метафизической морали. При том что житейская мораль - не очевидна, она спрятана. Незаметна, поскольку уж очень... житейска. Если ты хреново себя чувствуешь, то не надейся на все превозмогающую силу духа. Лучше останься в отряде - в противном случае ты станешь обузой, а не помощником для напарника.

Метафизическая мораль очевидна, но уж очень страшна. Если тебе дороже всего твоя жизнь, то в условиях тотальной войны ты когда-нибудь обязательно будешь "причтен к злодеям". В Василе Быкове было слишком много того, что Василий Розанов называл "взглянул на тебя острым глазком", чтобы он так уж безоговорочно восхищался этой моралью.

В "Сотникове" рассказана обычная для советского агитпропа история: один партизан - идейный, другой - безыдейный. Один стойко держится на допросах, другой - ломается. Одного - вешают, другой - вешает. "Коготок увяз - всей птичке пропасть", но рассказывающий эту историю писатель смотрит на тебя (читателя) "острым глазком". Так ведь безыдейный без идейного наверняка бы дошел до своего партизанского отряда и донес бы овцу, за которой был послан, и не погубил бы всех, к кому довелось попасть по дороге за пропитанием для отряда.

Острым глазком

Василь Быков прожил долгую и сложную жизнь. Он учился на скульптора. Был артиллеристом. Стал советским писателем - поначалу ругаемым, жестоко, опасно ругаемым; потом - восхваляемым, вошедшим в школьные программы, даже награжденным, советским писателем. Он по праву сделался классиком при жизни. В старости ему довелось испытать те же оскорбления и угрозы, что обрушивались в начале его писательской карьеры. Он сделался самым серьезным противником президента Александра Лукашенко. Вся эта долгая непростая жизнь была жизнью человека, порожденного цивилизацией, впервые рискнувшей обойтись без Бога.

Даже во времена Французской революции Робеспьер и якобинцы не решились вовсе отказаться от религии. "Атеизм - аристократичен", культ Верховного Существа - какие-то суррогаты имели место быть. В коммунистической империи Бог был упразднен. Может быть, поэтому здесь появились такие подспудно, но мощно религиозные писатели, как Василь Быков? Его выводы, его метафизическая мораль по-настоящему религиозны. Смысл жизни - в смерти. Самый твой важный час - смертный, поэтому готовься к нему и только к нему. Если тебе плохо, трудно, тяжело на Земле, это значит, что ты - взыскан. Если тебе, лично тебе, ничего не удается, это значит, что твое дело непременно победит.

В сочетании с "острым глазком" много пожившего, житейски опытного человека эти выводы производили ошеломляющее впечатление. Посильнее, чем от "Фауста" Гете. Здесь не любовь побеждала смерть, а по всем христианским правилам смерть побеждала смерть.

Личные воспоминания

Всего один раз, но мне посчастливилось видеть и слышать этого великого писателя. На дворе был оруэлловско-андроповский 1984 год. Время незабвенное. По кинотеатрам и баням отлавливали уклоняющихся от трудовой обязанности; доблестные органы добивали диссидентское движение; в Афганистане шла необъявленная война. В те поры я и услышал Василя Быкова в ленинградском Доме журналистов.

Василя Быкова спросили о только что вышедшем "Знаке беды" (до его увенчания перестроечной Ленинской премией было далеко). Мол, в вашей повести в одном карательном отряде оказываются и раскулаченный, и бывший комбедовец, - насколько такая ситуация реальна?

Ответ я запомнил точно, поскольку он был краток: "Типична", - отвечал Василь Быков. Внахлест спросили о христианских мотивах в фильме "Восхождение", снятом Ларисой Шепитько по повести "Сотников". Автор повести спокойно объяснил присутствующим, что они фильма не испортили, но он, вообще-то, писал не о Христе. Его задача была скромнее. Просто хотел показать, что бывают ситуации, в которых интеллигент - крепче, мужественнее, героичнее простого парня, рабочего или крестьянина.

Приблизительно так он ответил, но завершение ответа врезалось в память, поскольку отвечал не только тому, кто сидел в зале, но и кому-то иному, с кем давно вел диалог, поэтому и получился неслабый афоризм: "Я слишком много видел мертвых тел, чтобы поверить в Бога", - сказал Василь Быков.