Дураки и дороги

Организаторы выставки в Русском музее точно передали особый видеоряд, который пришел в русское искусство вместе с темой дороги. Настоящее, доподлинное, мучительное русское искусство началось с путешествия

В одном из рассказов Василия Шукшина с удачным названием "Забуксовал" шофер слушает, как его сын учит наизусть отрывок из "Мертвых душ" про "птицу-тройку". Слушает, слушает, а потом... буксует. "Погоди, - спрашивает он сына, - но в тройке-то едет... Чичиков?! Что же получается? Гром, грохот, блистание, сторонятся века и народы, а в птице-тройке аферист, мошенник, жулик?"

Отличный рассказ! Его стоило бы читать перед входом на выставку "Дорога в русском искусстве", открытую в павильоне Бенуа Русского музея. Не патетическую "Птицу-тройку" Гоголя, а именно этот рассказ, поскольку есть в нем плодотворное недоумение, верное понимание - что-то не то и не так с птицей-тройкой, с дорогами, по которым она мчит с чудным звоном заливающегося колокольчика.

Эпиграфы

К этой выставке вообще можно было бы подобрать массу эпиграфов. Начать со знаменитой шутки Петра Вяземского: "В России две беды - дураки и дороги...", а закончить его же издевательским стихотворением "Русский бог": "Нужно ль вам истолкованье, / Что такое русский бог? / Вот его предначертанье, / Сколько я заметить мог: / Бог метелей, бог ухабов, / Бог мучительных дорог, / Станций, тараканьих штабов... / Вот он, вот он - русский бог..."

Организаторы выставки точно передали особый видеоряд, который пришел в русское искусство вместе с темой дороги. С путешествия началось настоящее, доподлинное, мучительное русское искусство. Дорога врезалась в него раной, напоминанием о том, что не все ладно, не все добро и хорошо в мире и в одной шестой части мира.

"Я оглянулся окрест себя - и душа моя страданиями ближнего уязвлена стала..." - вот первый жест русского искусства.

Передвижники и дорога

Для русской литературы открыл дорогу Радищев, для русской живописи (чуть не сто лет спустя) - передвижники. Оно и понятно! Ведь они были людьми дороги. Дорога была у них в крови. Перебрались из провинции в Петербург и Москву, а потом возвращались в провинцию со своими картинами, двинулись с выставками по России. Так почему бы им и не изобразить дорогу со всеми ее ухабами, рытвинами, пригорками и ручейками? Дорожные люди, ничего не скажешь.

Потому-то выставка начинается с передвижников или с таких полотен, в которых передвижническое выражено очень сильно. Например, хрестоматийная "Владимирка" Исаака Левитана или не столь знаменитая, но не менее сильная ранняя работа Архипа Куинджи "Осенняя распутица".

Небольшое возражение

Чем хороши тематические выставки в Русском музее, так это тем, что организаторы словно бы ведут некий диалог с посетителями, слышат их удивленные возражения и тут же спешат объясниться. Вот, допустим: как же так, почему это вы начинаете свою выставку про дорогу со второй половины XIX века? А что, до этого в русском искусстве вовсе не изображали дорог?

Ответ на это недоумение - небольшие картинки, вывешенные в коридорчике между первым и вторым залами. Изящные, вычурные и легкие, как игрушки, кареты; каюта на корабле; корабль в море; слон со слоненком, топающие по декабрьскому снежку на фоне Петропавловки - очаровательные миниатюрки. Но они идут в русском искусстве обок главной дороги, проселочной, грязной, вытоптанной; оголтелой социальности, неистовой народности; зимних троек, похорон, крестных ходов и политических манифестаций; обок всего того, что принесли с собой передвижники.

Художников, которые так нравились предельно крайним полюсам русского общества, царю Александру III и русским революционерам, невозможно не поместить в начале выставки "Дорога в русском искусстве", они же должны завершить ее. Что и было выполнено устроителями выставки почти незаметно, но убедительно.

Социальное и эстетическое

Итак, в первом зале бросаются в глаза, запоминаются: "Владимирка" Левитана и "Осенняя распутица" Куинджи. Мемуаристкой зафиксировано изумление Левитана при виде Владимирского тракта: "Как, вот эта проселочная дорога и есть знаменитая Владимирка, по которой гонят в Сибирь на каторгу?" Изумление передается и зрителю: идиллическая дорога позднего лета посередь "долины ровныя", черная фигурка богомольца, белеющая вдали церковь, какие-то тропки, тропинки вдоль дороги - это Владимирка?

Эстетическое - красивая печальная дорога - здесь не соответствует социальному, где не должно бы быть ни красоты, ни печали... Подобное несоответствие имеет место и в картине Куинджи "Осенняя распутица". Великий колорист, создавший огромное количество прекрасных, буквально светящихся пейзажей, начинал как наитипичнейший передвижник, умело обличающий социальные язвы.

Социальные язвы лучше всего обличать осенью. Погода способствует. Как писал один современный поэт: "Проснешься и видишь, что праздника нет. / И больше не будет. Начало седьмого... / В окрестных домах зажигается свет. / На ясенях клочья тумана седого. / Детей непроснувшихся тащат в детсад... / На улице грязно. / В автобусе - тесно... / На поручне граждане гроздью висят... / Пускай продолжает, кому интересно..."

Вот такое же отсутствие праздника поздней осенью в России изобразил Архип Куинджи. Холодный туман, грязная истоптанная дорога, на дороге - стылые лужи и телега; поднимаются вверх в гору девочка и женщина. Первый план картины таков, что покуда стоишь перед ней, начинает казаться, что и тебе за шиворот ползет холодная мерзкая морось. Но когда вглядываешься, замечаешь задний план, а там холодный туман становится розовым, насквозь высвеченным солнцем, и даже застрявшие в грязи телеги, еле видные сквозь этот туман, делаются едва ли не праздничными. Словом, в социальнейшей картине Архипа Куинджи вдруг обнаруживаешь все его будущие эстетские полотна.

Двое

Принцип тематических выставок в Русском музее был обозначен в названии одной из первых экспозиций такого рода - "Двое". Выставленная картина существует не сама по себе, с ней сопоставляется еще одна. Порою просто лоб в лоб. Вот, скажем, два крестных хода, изображенных Ильей Репиным и Леонидом Соломаткиным. Репин - реалист и Соломаткин - реалист. Репин без особого пиетета относится к ритуалам русской православной церкви, и Соломаткин тоже не так чтобы очень воодушевляется...

Но у Соломаткина - тоска и депрессуха, нудная процессия, блеклые краски; а у Репина - на эскизе, не на полотне! - целый взрыв живописи, юмора, разнонаправленных движений. Поначалу хочется назвать этот эскиз антицерковной карикатурой, но потом понимаешь, что художник слишком уж любит жизнь во всех ее проявлениях, чтобы быть карикатуристом. Он изобразил обычный крестный ход так, как другой бы изобразил штурм Бастилии или бой на баррикадах.

Русское и советское

В зачет удач выставки надо отнести четко проведенную демаркационную линию между русской и советской дорогами. Искривленность, волнистость, осенняя грязь, весенняя распутица сменились выпрямленностью, насильственной прямизной, как на картине Александра Дейнеки "Колхозница на велосипеде" 1935 года.

Картина Дейнеки ярка и проста, как плакат. Чтобы уравновесить эту плакатную яркость, рядом с дейнековской колхозницей, оседлавшей велосипед, поставили статуэтку Иннокентия Суворова "Идущая" 1940 года. Выстраивается дивный сюжет: колхозница на велосипеде докатилась до города и теперь идет по Невскому или Арбату в модной шляпке, в городской одежде. У модницы - плечи молотобойца, осанка гвардейца, но шея - беззащитна и женственна, рот нервно скособочен и шляпка уж чересчур кокетлива. Это - парижская реинкарнация скифской бабы.

Последний зал

Диалектику взаимоотношений русского и советского устроители выставки понимают, ей-ей, неплохо. Дорога, открытая передвижниками, привела к революции. Мы рванулись из осенней грязи, распутицы к последней, яркой ясности, как на картине Казимира Малевича "Скачет красная конница". Маленькие красные конные фигурки мчат по разноцветной земле под бело-голубым небом. Рядом с "Красной конницей" - другое полотно Малевича, "Лицо крестьянина на фоне красного креста". Выстроенное, как дом, белое лицо с голубыми глазами будто перечеркнуто красным крестом и дорогой, параллельной нижней перекладине креста. Такими перекличками, если угодно - рифмами, полон последний зал выставки, в котором громоздится полотно Александра Самохвалова "Ленин на II Съезде Советов", а рядом - картина Ильи Репина "Манифестация 17 октября 1905 года".

У Самохвалова небольшой лысоватый крепыш деловито движется по ковровой дорожке посередь ликующих солдат и матросов, чтобы сообщить: "Социалистическая революция, о которой столько говорили большевики, победила". У Репина интеллигенция приветствует первую русскую Конституцию - царский манифест 17 октября 1905 года. Отныне в России гарантированы основные политические свободы. Есть чему радоваться интеллигентному человеку. Всякий, кто пережил 1991-й (советский 1905 год), не может не помнить подобную же эйфорию.

Илья Репин без особого восторга изображает манифестацию. В толпу демонстрантов он помещает своих знакомых: белобородый улыбающийся старик - знаменитый арт-критик Владимир Стасов; мрачноватый бородач на первом плане - историк литературы Семен Венгеров.

Репину бы радоваться со всеми: исполнились мечты его шестидесятнической юности, самодержавие пошло на уступки, да на какие! А он не радуется... По прошествии лет кажется, что Репин был не так уж и не прав. Организаторы выставки, разместив рядом с "17 октября" картину Самохвалова, это охотно подчеркивают. Интеллигенты радовались обретенной свободе, а в результате по ковровой дорожке среди матросни и солдат притопал настоящий диктатор, не чета Николаю II. Такой неожиданный реприманд.