Контрапункт космополита

Главные мелодии, сталкивающиеся в текстах Омри Ронена, - жизнь и литература. Цитату из жизни можно запросто соединять с цитатой из книги. Они равноправны

Чем интереснее и необычнее книга, тем труднее ее рецензировать. Хочется цитировать блоками. Например, про змей: "Змей я боялся в детстве, прочитав про змеиные кудри горгоны Медузы, обращавшей своим взором в камень. Сиамский кот Степка в доме отдыха в Венгрии как-то прыгнул ко мне на грудь рано поутру, держа в зубах за горло маленькую гадюку, которую он поймал и принес показать. Хребет у нее оказался предусмотрительно переломан. В городке Нетанья в Израиле летом 57-го года у меня был чудак знакомый родом из Родезии, приручавший местных змей. В жаркие дни они любили забираться в холодильник и приветствовать гостей, искавших пива, радостным шипением. Наконец, в Нью-Хейвене (штат Коннектикут) я дружил с милой молодой женщиной, носившей на шее небольшого, но тяжеленького ручного питона. Его было удивительно приятно гладить по упругой, узорчатой, как бы тисненой спине".

Терминологическая сложность

Прежде всего спотыкаешься о "терминологическую сложность". Как назвать все то, что было опубликовано филологом-славистом Омри Роненом в журнале "Звезда" с 2001 по 2004 год, а теперь собрано в книжку "Из города Энн"? Как определить жанр этих текстов - статьи, очерки, эссе, мемуарные наброски? Сам автор в коротком вступлении назвал свои тексты опытами.

Опыты так опыты... Названия первого и последнего "опытов" убедительно соединяются в одно предложение. Первое - "Контрапункт", второе - "Космополит". Получается: "Контрапункт космополита".

Книга начинается с того же, чем и заканчивается: конец 1940-х - начало 1950-х в советской Украине, самый разгар антисемитской "борьбы с космополитами" и сын венгерского еврея, биолога, с середины 30-х годов работающего на Украине, - Омри Ронен, тогда Имре Эмерихович Сорени - запоем читающий мальчик из семьи, над которой нависла беда. Между "Контрапунктом" и "Космополитом", до и после 1946 года, - целая жизнь: эвакуация, учеба в Киеве и Будапеште, участие в венгерском восстании 1956 года, эмиграция, учеба в Израиле и Америке, жизнь в Европе, встречи с самыми разными людьми - от вдовы Ходасевича Нины Берберовой до исследователя идеологии национал-большевизма Михаила Агурского, аж в 1973 году написавшего статью "Национал-социалистская угроза в Советском Союзе". Но главное, во всех опытах Ронена сюжетообразующее - книги, прочитанные, залистанные книги.

Контрапункт - столкновение, встреча противоречий, точка схода взаимоисключающих явлений. Так именно и начинает свою книгу Омри Ронен: "Когда-то в Аркадии на пляже, сочувственно глядя, как моя мать пытается оторвать меня от марксовского издания "Путешествия на Гарц" в переводе П.И. Вейнберга и загнать в воду, один микробиолог сказал мне: "Вам бы только диван и книги". Я в мае окончил четвертый класс 131-й мужской средней школы Кагановичского района г. Киева, впервые в жизни сдав экзамены, а микробиолог недавно вернулся из мест, о которых можно было догадаться по невзначай оброненному им в разговоре об общих знакомых выражению: он годами спал там на одних нарах с бывшим преподавателем Харьковского химико-фармакологического института, где получила образование моя мать. С тех пор я нередко бывал вынужден обходиться без дивана, леживал и на пляжах Офиры и Вайкики, и на тюремных нарах, но книги всегда составляли самую занимательную часть моей жизни".

В одном абзаце столкнулись, соединились "книжный мальчик" и много переживший взрослый ученый, пляж и тюремные нары, Генрих Гейне и Лазарь Каганович, Киев и Гарц - это и создает то странное значение-звучание, "контрапункт космополита". Мандельштам называл это шумом времени.

Жизнь и литература

Главные мелодии, сталкивающиеся в опытах Ронена, - жизнь и литература. Книга - как событие жизни, жизнь - как текст, который можно цитировать. Цитата из жизни запросто соединяется с цитатой из книги. Они равноправны. Книжное событие так же реально, как и событие жизни. Недаром Ронен тщательно описывает внешний вид той или другой любимой книги.

"У меня в руках еще одна уцелевшая книга из моей разметанной по четырем ветрам детской библиотеки. На лиловой ее обложке вклейка шоколадного цвета, мелкий рисунок с вазы, изображающий Афину Палладу со щитом, прислоненным к колену. Богиня опирается на копье и держит в руках не то стилос и вощаную дощечку с ремешком, не то тростинки, которые она собирается связать в двойную флейту, погубившую бедного Марсия. Корешок порван и подклеен, а коленкор так прохудился по углам, что виднеется расслоившееся ржавое бумажное нутро переплета".

Описан не просто предмет: описан предмет, содержащий в себе мир, каким-то чудом соотносимый с миром действительным, реальным. "Есть боящаяся исследовательского глаза область совпадений между жизнью книг и жизнью читателей... Эффект таких совпадений известен каждому по собственному читательскому опыту, но описать его непросто. Он представляет собой частный и, так сказать, "обнаженный" случай функционирования личного опыта читателя в качестве "подтекста"".

Тем и занят Омри Ронен. Он описывает случаи совпадений своей биографии с прочитанными книгами. Обычно книжность, начитанность - синонимы замкнутости, оторванности от жизни. У Ронена книжность становится распахнутостью, открытостью в мир. Рассуждение о стихах, посвященных марту и оттепели в русской литературе, оказывается естественно сближено с публицистическим выпадом и личным воспоминанием: "Эренбург сочинил стихотворение о Хрущеве, оправдывая его тем, что Хрущев никого не вешал. Вешал. Среди них одного премьер-министра - Имре Надя, двух журналистов - Гимеша и Лошонци, одного настоящего революционера и рабочего вожака, человека очень смелого и страшного - Дудаша. Я лично знал Дудаша: Дудаш 1 ноября 1956 года подписал мой мандат на ношение оружия".

Названия первого и последнего "опыта" убедительно соединяются в одно предложение. Первое - "Контрапункт", второе - "Космополит". Получается: "Контрапункт космополита"

Викторины Омри Ронена

Все самое важное в человеческой жизни начинается с игры. В детстве Омри Ронен любил участвовать в литературных викторинах: "Мой одноклассник Е.С. проиграл мне сборник Ильфа и Петрова "Как создавался Робинзон" в последнем туре сложной викторины на соответствующую тему. Решающий вопрос был: где у Ильфа и Петрова встречается во второй раз фамилия Трикартов?" В подобные игры Ронен продолжает играть до сих пор.

Например, он так объясняет название своей книги: "Иногда меня спрашивают, что означает "Из города Энн", помимо очевидного каламбура NN - nomen nominandum Ann Arbor, и не связано ли это с романом Добычина "Город Эн". Я люблю Добычина, но совсем не имел в виду его томный город... Мой населенный пункт - из стишка, который я знал наизусть, когда был маленький: "Жили три друга-товарища / В маленьком городе Эн... / Третий товарищ не вытерпел, / Третий язык развязал"". Что это за стишок такой и что рассказал третий товарищ? Перескажу стихотворение своими словами, поскольку не помню наизусть. Три немецких товарища-антифашиста попали в гестапо. Двое погибли молча, а третий не вытерпел и, развязавши язык, выдал палачам: "Не о чем мне разговаривать". Баллада эта была опубликована в сборнике "Немецкая демократическая поэзия". Автор ее - чуть ли не Иоганнес Роберт Бехер.

Так какой же это населенный пункт у Омри Ронена? Энн - антифашистская довоенная демократическая культура Европы и России с ее надеждами и отчаянием. Для того, кому все эти космополиты, интеллигенты - нож острый, тексты Ронена ничегошеньки не говорят. Да и Ронену с таким человеком не о чем разговаривать.

Отец

Ронену было о чем разговаривать с отцом - воплощенным, вочеловеченным явлением той самой довоенной антифашистской Европы. Великолепный портрет отца он дает в тексте, посвященном антисемитской кампании в СССР конца 40-х: ""Запад" был у меня свой, семейный. Это был отец, его манеры, акцент, пробор, маленький коричневый чемоданчик, с которым мы уехали в эвакуацию, а в нем диплом медицины на латинском языке, письма от родственников и друзей с венгерскими, итальянскими, английскими и немецкими марками... Я любил смотреть, как он брился сложно свинченной бритвой "Жиллетт", никогда не употребляя одеколона; как срезал ножом верхушку яйца всмятку; как повязывал галстук и вдевал в манжеты квадратные серебряные запонки; как хладнокровно переплывал Днепр даже у Чертороя..."

Это - внешние бытовые черты. Рядом с ними Ронен располагает пунктиром обозначенную биографию отца: "В сосновом лесу в Корчах летом того же 46-го года я слушал его рассказы о Западе. Окончив университет, он занимался в биохимической лаборатории в Цюрихе по рокфеллеровской стипендии, потом работал заводским врачом в Дортмунде и научным ассистентом в Институте медицины труда, а позже - в берлинских лабораториях знаменитого физиолога Мейергофа и биохимика Вольгемута... Он вряд ли принял бы приглашение в Киев, если бы не Гитлер... Зимой 41-го года в Уфе я спросил его, какое самое лучшее место на свете. Он сказал: "Гонолулу". Тогда я подумал, что это потому, что в Гонолулу тепло. Прошло много лет, пока мне не пришло в голову, что он имел в виду Перл-Харбор. Америка вступила в войну".

После чего таким же ясным лаконичным пунктиром сын вычерчивает то, что можно назвать идеологией отца: "Рассказы отца о Западе двадцатых и тридцатых годов отличались, как я вижу теперь, стоической беспристрастностью. Здесь, при социализме, говорил он, у людей есть работа и бывают деньги, но в магазинах нечего купить. Там, при капитализме, есть все, но проходить мимо витринного изобилия без денег очень неприятно. Здесь, при социализме, наукой заправляет упрощенческая идеология и это ведет к абсурдным перегибам, но иной раз советские фантазии, например неоламаркизм, с нравственной точки зрения предпочтительнее, чем научная достоверность формальной генетики, если она ведет к таким прикладным выводам, как искусственный отбор среди людей, а не домашних животных. Здесь боятся тюрьмы. Там боятся сумы".

Это вовсе не идеология сына, это то, на чем он вырос, воспитывался. Ведь сборник его опытов вполне можно было назвать не только "Контрапунктом космополита", но и "Воспитанием чувств". На первый взгляд, нетипичное воспитание нетипичных чувств, но только на первый взгляд. Ронен сам воспроизвел и этот "первый взгляд", и убедительное ему возражение: "...я не могу претендовать на типичность биографии... Мой отец родился в Австро-Венгрии, моя мать - в России, сам я появился на свет в Одессе. В моем поведении и образе мыслей всегда было нечто, воспринимавшееся большинством моих советских сверстников как иностранное, а моими венгерскими однокашниками - как русское или советское, отдающее тоской по несозданным мирам... Однако у Гегеля говорится, что вовсе не абстрактное среднеарифметическое, а самое конкретно-индивидуальное и есть самое типическое, ибо обладает наибольшим количеством свойств".

Именно так, конкретно-индивидуальная книга филолога Ронена обладает наибольшим количеством свойств, потому она - интересна, необычна и... типична.

Ронен Омри. Из города Энн. - СПб.: Издательство журнала "Звезда", 2005. - 352 с.