Скрепы прекрасного

Моторизованный русский бедуин Дмитрий Панченко не только восхищается европейской цивилизацией, не только любит ее – он верит в ее победу

Туризм хорош для посещения городов. Но для того, чтобы увидеть страны (то, что между городами), нужно путешествовать самому – на машине», – сказал в одном из интервью историк античности Дмитрий Панченко, преподаватель Смольного института свободных искусств и наук и Санкт-Петербургской классической гимназии. Он в одиночку объехал на автомобиле всю Европу и написал об этом книгу «Записки русского бедуина». Случалось ему и взлетать, но не на самолете.

Странник и путешественник

Он летал на воздушном шаре: «Скорость, высота, мягкий свет клонящегося к закату дня как нельзя лучше подходили к тому, чтобы любоваться неторопливо меняющимися пейзажами, высматривать всадников или одиноко пасущихся лошадей, косуль, мечущихся по полям и сверху похожих на зайцев, кошек, вышедших в поля поохотиться на мышей; чтобы наблюдать за жизнью отдаленной фермы с ее гусями и курами, старушкой, их кормящей, и юным кошачьим (или собачьим?) существом, их азартно пугающим». Он разглядывал классические пейзажи из окна гостиницы итальянского городка Вольтерра: «Узкие улочки, по которым мы только что плутали, уже переходили под начало сгущавшейся темноты, а здесь, наверху, еще тянулись лучшие минуты июльского дня. Холмы Тосканы были освещены низким вечерним солнцем. Перед балконом, на расстоянии вытянутой руки, пронеслась стая ласточек. Черепичные крыши и каменные башни средневекового города только выигрывали от мягкого света, и все вокруг обещало им покой и неприкосновенность». Он ездил по дорогам Франции: «Франция – просторна. У нее есть свое океанское побережье, свое северное море и южное. Альпийские вершины и песчаные пляжи, безводные плато и речные долины, виноградники, уходящие в даль поля – вы найдете здесь все. И вся европейская история здесь».   

Как получается этот почти птичий взгляд, огромный горизонт – замечена всякая мелочь, ибо все достойно внимания. Просто автор действительно очень много странствовал – так много, что смог в один миг увидеть с огромной высоты и одновременно близко то, что расстилалось перед ветровым стеклом его машины. За рулем он много размышлял над всем этим, а иногда и совсем не размышлял ни о чем и даже засыпал – разумеется, вовремя просыпаясь. Ведь он не знал, чего ждать от мира за каждым поворотом, на каждой новой стоянке. «Настал мой черед удивляться» – своего рода девиз этой книги. (Вспоминается рефрен странного романа начала ХIХ века «Рукопись, найденная в Сарагосе», написанного польским графом Яном Потоцким по-французски, – «Я познал еще одну сторону жизни».)

У туриста или даже путешественника такого взгляда быть не может: «И все же путешествиям я, пожалуй, предпочитаю странствия. <…> Странствие – это путешествие, в котором познавательная цель не является наиболее важной, маршрут намечен лишь в общих чертах и вы, как правило, не знаете, где и при каких обстоятельствах проведете ближайшую ночь». Неужели это возможно в современной Европе, расписанной по секундам, расчерченной по квадратам, забитой до макушки туристами? Ответ прост: да, если вы водите машину. Дмитрий Панченко будто хочет сказать: «Все просто. Не летайте самолетами. Объезжайте аэропорты за много километров…» Русский бедуин сравнивает авиаперевозку с путешествием с завязанными глазами. Настоящий гимн дорогам пропет уже на первых страницах: «Ландшафт создают дороги. Они позволяют увидеть то, что без них осталось бы скрытым от глаз и как бы не существующим: возделанные поля и спускающийся с холма лес, дома на противоположном берегу реки, башни замков и отдаленные шпили. Они впускают свет (прием, прославивший европейских живописцев) и соединяют разрозненное и разобщенное в одно прекрасное целое. Дороги – лучшее украшение природы, созданное руками человека, и я не знаю ничего другого, что бы так гармонично объединяло природу и цивилизацию».

Комары и цивилизация

Доброжелательность автора распространяется чуть ли не на все, что попадается ему на пути. Здесь и лондонский вышибала, и единороги, и пропорции античного храма в Ниме, и парижские демонстранты на площади Республики, и агенты Интерпола, и военные эскадрильи в небе над Неаполем. И немецкие нищие, и (особенно) их собака, и античная живопись в Археологическом музее Неаполя, и итальянские бабушки в отеле «Райские кущи». Вершина этого благодушия – отношение к кровососущим насекомым: «Я делю мое прекрасное обиталище с осами. Мы не мешаем друг другу. Я с некоторых пор и комаров стараюсь отпускать с миром, тем более что немецкие комары оказались уж очень простодушными».

Откуда эта незлобивость? «Возделанные поля, леса, оставленные украшать склоны холмов и гор, дороги (эти скрепы прекрасного) – все это пришло со временем. Европа возделывалась тысячелетиями, постепенно обретая свою красоту; она сохранила ее там, где цивилизация, словно старомодный наставник, милостиво облагородила природу, не требуя ничего взамен», – вот ключевые слова для понимания радости и благожелательности бедуина. Нет, не священные «могильные камни» Европы. Дороги, поля, виноградники, города и фермы, люди, которые «живут преимущественно для себя, <а не> для начальства», – вот что находит русский бедуин от северной оконечности Норвегии до Гибралтара.

Отступники

Впрочем, впечатление всеобщего благодушия при внимательном чтении развеивается: горькие слова у русского бедуина для кое-кого все же находятся. Он едет по Германии и думает: «Посреди немецкой идиллии я время от времени задаюсь мучительным недоуменным вопросом: как их угораздило? Что нужно было сделать с этими людьми, чтобы довести их до того, что они совершили?» Дмитрий Панченко все ж таки не только моторизованный бедуин, он еще и серьезный ученый, узкий специалист, чья профессия – знание Древней Греции. Поэтому причины и симптомы фашизации высококультурной страны он ищет в близком и знакомом ему предмете.

Он пишет о том, как в начале XX века ученые в Германии читали финал «Греко-персидских войн» Геродота. Они со своей серьезностью и последовательностью тотально отказывались понять притчу древнегреческого историка о том, «как основатель персидского государства Кир объяснил персам, что, если они покинут свою небогатую землю и поселятся в других, более благодатных странах, они должны быть готовы к тому, что из господ сделаются рабами». «Для греков же, – пишет Дмитрий Панченко, – торжество победителей – и вовсе не свойственная им тема. Этого нет в „Илиаде“, этого нет в „Одиссее“, этого нет на греческих барельефах, которые изображают борьбу, а не победу. Геродот особенно любит говорить о перемене счастья, о том, насколько неуместна заносчивость. <…> То, что умнейшие люди в Германии не смогли всего этого понять, говорит о безумии, которым была пропитана атмосфера».

 С той же печалью пишет Панченко о современных властителях дум во Франции: «Они разучились ценить прекрасное. Слова „доброта“ и „простота“ вызовут у них чувство неловкости. В своей погоне за изощренностью они убежали от того, что еще недавно было творческой стихией французского духа, – сдержанная сентиментальность. Последние великие французы – Джо Дассен и Жан-Поль Бельмондо. <…> Французские интеллектуалы! Сначала явился один – с паралогическим мышлением. Он по крайней мере прекрасно владел пером, не закрывал глаза на трудности, просто где-то что-то недодумал – всем бы так. Но зачем было увлекаться его заблуждениями? Его стали забывать, пришел другой – с сырым и вареным. После него, понятно, явились уже отчаянные дикари, для которых цивилизация – не более чем выражение насилия. <…> Одна отважная американка как-то заявила: нам не нужен Деррида, у нас есть „Роллинг Стоунз“. Золотые слова! Я не отправляюсь в путешествие без „Роллинг Стоунз“, а вы, если хотите, берите с собой „Грамматологию“».

Для нашего моторизованного бедуина и немецкие профессора, не замечавшие, насколько равнодушны древние греки к триумфам и победам, и французские интеллектуалы, равнодушные к добру и простоте, и даже великий Наполеон – не европейцы, но отступники европейской цивилизации: «Химеры свили гнездо в его сознании, а зависть входит туда не стучась. Газеты восхищаются Александром фон Гумбольдтом и следят за перипетиями его путешествия в бассейне реки Ориноко. Великий Наполеон уязвлен равным вниманием общества к другому человеку и готовит артиллерийский залп. При встрече с Гумбольдтом он удостаивает его лишь одним ехидным замечанием: „Вы занимаетесь ботаникой? Моя жена этим тоже балуется“. Острослов, как он поставил Гумбольдта на место! Нужно ли удивляться тому, что такой человек загубил великую армию?»

Однако в каждом таком грустном или гневном размышлении рядом с отступниками – немецкими профессорами, французскими интеллектуалами, Наполеоном – всегда появляются подлинные европейцы. Как противовес, что ли? По одну сторону баррикад оказываются Геродот, «Роллинг стоунз», Александр фон Гумбольдт, по другую – Трейтчке, Деррида, Наполеон. Моторизованный бедуин, филолог-классик, историк античности, Дмитрий Панченко не только восхищается европейской цивилизацией, не только любит ее, но верит в ее победу.