Обет молчания

В России десятки и сотни «Кондопог», но и власть, и общество пока их игнорируют

Прошлогодние события в Кондопоге – лишь самое известное проявление межэтнической напряженности, которая в последнее время захлестнула страну. Очаги конфликта разбросаны по всей российской территории, и для вспышки порой достаточно одной искры. О том, изменилась ли национальная ситуация в России после Кондопоги, рассказывает специалист по этническим проблемам, декан факультета политических наук и социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге Эдуард Понарин.

– Конфликт в Кондопоге прогремел на всю страну, но подтолкнул ли он власть и общество к решению национальных проблем в провинции?

– По большому счету, ситуация не изменилась. Я слежу за этими событиями и после Кондопоги насчитал около 15 подобных случаев в разных регионах России. География широкая, от Сибири до юга России, недавний громкий случай – это Ставрополь (где весной этого года произошло массовое столкновение русских с кавказцами. – «Эксперт С-З»).

– А почему эти конфликты не получают такого резонанса, как Кондопога?

– Кондопога, в отличие от многих других, – зажиточный город. При этом город небольшой, все друг друга знают, к тому же там сложилось очень активное интернет-сообщество. Эти люди немедленно мобилизовались, придумали свои пути решения, обратились во внешний мир, в том числе в Движение против нелегальной иммиграции (ДПНИ). Местные власти к этому были не готовы, а активисты ДПНИ приехали и очень быстро помогли организовать массовый протест. А возьмите, например, сибирскую деревню Харагун или городок Вольск на Волге – они же почти изолированы от внешнего мира.

Эти случаи не получают такой огласки. Но происходят они регулярно, а значит, и условия для таких конфликтов никуда не исчезли. Главная проблема заключается в слабости государственных институтов. Та же милиция за зарплату работает плохо, а если работает хорошо, то по иным мотивам. А когда государственные институты плохо работают, люди полагаются на институты, которые могут сами создать в этом вакууме.

Надо сказать, что чеченцы никогда не доверяли нашему государству. Государство их обижало, и они привыкли жить независимо от него. Институты родоплеменной поддержки, которые у них сложились, в этой ситуации только набирали силу. И вот чеченцы внутри России, привыкшие жить без государства и создавать собственные институты, в том числе силовые, оказались более защищенными, чем коренные жители. Это само по себе вызывает раздражение. И такое происходит не только в Кондопоге. Такие случаи повторяются в Сибири, на Волге, в Москве, даже на Курилах.

– И общественная дискуссия по поводу национальных проблем остается на том же уровне, что и год-два назад?

– Насколько я вижу, да. В Ставрополе абсолютно такая же ситуация: власти города сначала пытаются спрятать голову в песок, замолчать проблему, потом они выходят к народу и говорят пустые слова, заклинания о толерантности. Народ волнуется. Пока, конечно, обошлось, ничего там серьезного не случилось. Хотя я считаю, что и в Кондопоге пока ничего по-настоящему страшного не произошло.

– А что все-таки нужно делать?

– Есть два выхода из этой ситуации. Один – повышать эффективность государства, сделать так, чтобы милиция работала и выполняла свои функции, чтобы люди чувствовали себя защищенными независимо от национальности. Тогда неформальные институты со временем утратят свою значимость, а наличие общих законов будет снижать напряжение. Второй путь – продолжать так, как сейчас. Столкновения будут повторяться, напряженность усилится, и закончится все очень большим конфликтом. И либо само правительство будет вынуждено подыгрывать этому массовому национализму, с которым оно сейчас пытается бороться, либо к власти придут другие люди.

– Все-таки выстраивание государственного механизма предполагает федеральное вмешательство. А у региональных властей есть свои способы повлиять на ход конфликта?

– Если человеку требуется томография мозга, а вы сельский фельдшер, то вы, конечно, можете ему дать какой-нибудь порошок, чтобы голова не так сильно болела. Но не более того. Конечно, есть региональная вариация, существуют островки условного благополучия на уровне регионов. Скажем, в Татарстане есть небольшое напряжение между мигрантами с Кавказа и татарами, например по поводу того, что проповеди в мечети будут читать на татарском языке, а не на русском. И если азербайджанцам это не нравится, то пусть, мол, выходят из этой мечети. Но проблем, подобных кондопожским, там нет. Во-первых, потому что титульная национальность в Татарстане – тоже мусульмане. Во-вторых, потому что власти жестко контролируют ситуацию. Похожая ситуация в Башкирии.

– Но в большинстве случаев местные чиновники обречены наблюдать эскалацию конфликта.

– Да, потому что это общая структурная проблема. Но это не значит, что не нужно что-то делать. Прежде всего, нельзя молчать и делать вид, что ничего не происходит. Ну и, конечно, местная элита должна проявить себя как власть – хотя бы продемонстрировать, что контролирует ситуацию.

– Бизнес – тоже важный участник этой игры, ведь процветание ряда отраслей строится на труде мигрантов. По вашим наблюдениям, пытаются ли предприниматели как-то смягчать напряженность, сглаживать конфликты?

– Определенный интерес к этой проблеме есть, но никаких конкретных рецептов у бизнеса нет. И, вообще-то говоря, их быть не может, потому что это все-таки проблема государства, а не бизнеса. Государство должно построить институциональную среду, в которой будет порядок.

Санкт-Петербург