Баклуши и надежность

В художнике Владимире Жукове есть то, что Василий Васильевич Розанов называл: «Посмотрит на тебя человек острым глазком…»

Авангардные поиски в искусстве связываются обычно с образом мятущегося интеллигента. Он взнервлен, взвихрен, вполне возможно, что и прекрасен, но ни в коем случае не надежен. Общаться с ним – все равно что идти по болоту: красиво, загадочно, но под ногами танцующая, прогибающаяся, опасная земля. Его органика, его природа – выплеснутые вовне эмоции, сомнения, колебания. Художник Владимир Жуков – полная тому противоположность. Он – спокоен и надежен. Когда его одолевают сомнения, он… бьет баклуши.

Что такое баклуши?

На персональной выставке Владимира Жукова, открывшейся в павильоне Бенуа Русского музея, немало вырубленных и раскрашенных им баклуш. Порой эти фигурки напоминают кубистические композиции Пикассо, порой – народные игрушки. Они пестры и забавны. Накренены, вычурны, словно сомнения и колебания художника, ищущего новые формы в искусстве и отдающего себе отчет, что рок нового в том, чтобы становиться старым. Только в этих баклушах нет ничего похожего на художнический надрыв. Сомнения и колебания человека искусства превратились в пестрые, смешные игрушки человека ремесла, столяра.

В последнем зальчике из баклуш составлена целая сцена. Дерево, на дереве гигантские птицы и взлетевшая туда же, к птицам, баба. Жуков так писал о своих баклушах: «Они делались легко и быстро (я имею в виду топорную часть работы). Они спасали меня в минуты отчаяния, душевной остуды и просто от холода в мастерской. В дни, когда не шла основная работа, я рубил топором податливые ольховые, липовые, осиновые, а иногда и дубовые поленья, и сам процесс обработки древесины согревал меня не только физически. Одним словом, бил баклуши. Другое дело – раскрашивание. Это растягивалось на месяцы, а то и на годы».

На открытии выставки Владимир Жуков, не чинясь, отвечал на самые разные вопросы. Разумеется, было интересно узнать, что такое баклуши… «Баклуши? – переспросил он. – Это заготовки для щепеной посуды, небольшие такие чурочки, которые мы называем бревешками, а когда-то они назывались щепой. Большое бревно – баклан, а маленькое бревешко, щепа – баклуши. Впрочем, что это я вам рассказываю? Возьмите Даля, Толковый словарь живого великорусского языка, и почитайте. Хорошая книжка, между прочим…»

Дом и одеяло

Владимир Жуков, родившийся в 1933 году в большом селе Дунилове Ивановской области, спокоен и ироничен. Он говорит медленно и основательно. Та же медленность и основательность есть и в его самых беспредметных, самых авангардистских полотнах. В нем и в его композициях имеет место быть парадоксальное и закономерное сочетание авангардного и народного. Впрочем, авангард всегда проповедовал свою связь с народным, примитивным искусством.

Пикассо увлекался африканской скульптурой. Бубнововалетцы – городскими вывесками. Гоген вдохновлялся не только природой и людьми Таити, но и тамошними деревянными и каменными идолами. Владимир Жуков не исключение. Только в его пристрастии к простонародной архаике нет декларативной нарочитости, столь свойственной авангардистам. Он ничего не манифестирует. Он просто делает. Сделанность привлекает к его работам. Сработанность. Он – потомок ивановских портных. В нем есть лукавство и аккуратность, свойственные людям этой профессии.

В нем есть то, что Василий Васильевич Розанов называл: «Посмотрит на тебя человек острым глазком…» Острый глазок все понимающего, все помнящего человека, который потому-то и относится если не ко всему, то к большей части всего с иронией. Жуков рисует «Дом с голубыми ставнями» – свой дом в селе Дунилове, в котором живет все лето. Дом прочен, объемен, а за домом пейзаж, небо и огороды превращаются в лоскутное разноцветное одеяло. Жуков любит сталкивать объемное и плоское, предметное и беспредметное, но на этой картине дом на фоне сшитого из разных лоскутов одеяла сделан не только для решения формальной задачи.

Как и все современные люди, Владимир Жуков интересуется историей своей семьи, своего рода. Если его спросить об этом, то он с удовольствием примется рассказывать: «Дед мой Яков Демьяныч Голицын, крепостной Голицыных, а не князь Голицын, как вы сами понимаете, был замечательным портным. Портновскому делу он учился в 80-х годах XIX века в Питере. Я, кстати, очень хочу узнать, у кого он здесь учился. Потом вернулся в Дунилово. Стал портняжить, и так хорошо портняжил, что разбогател и построил дом, лучший в селе. Односельчанам это не понравилось. Они этот дом сожгли. Тогда дед построил новый. Этот дом стоит до сих пор. Я в нем живу, когда приезжаю в Дунилово».

Сюжет

Лоскутное одеяло за «Домом с голубыми ставнями» – профессия, ремесло строителя. Формальная задача связана с задачей содержательной, даже сюжетной. В почти беспредметной картине скрыта история, едва ли не мораль. Лоскутное одеяло – непрочно. Но на нем уже столетие стоит дом. Жуков вообще склонен к сюжетности, недаром он любит литературнейшего Пикассо. Недаром на вопрос: «Кто ваш любимый русский художник?», подумав, отвечает так: «В разные времена были разные художники. Сейчас это Перов. Нет, не Серов, хотя и Серов, и Репин, куда ж без них? Я их в юности, когда учился, столько копировал. Нет, сейчас я люблю Перова. Да, передвижника Перова. Нет, я люблю его не за краски, не за колорит. За сюжеты…»

Он с каким-то хищным удовольствием сказал: «За сюжеты…» Это могло показаться странным, на самом-то деле это вполне закономерно. Владимир Жуков пытается избавиться от предметности, и нипочем это ему не удается, также ему не удается уйти от того, что можно назвать сюжетностью.

Он все время норовит рассказать историю. Иногда это неосознанное пристрастие ему вредит, как в картине «Памяти Николая Рубцова» (чего только в ней не наворочено: и гигантская белая тень парня на гигантской белой тени лошади, и святые со свечками, и перевернутый храм, и крохотные черные птицы, взлетающие под ноги тени коня), но чаще всего такое стремление помогает и ему, и зрителю, как в лаконичной, тщательно проработанной картине «Швея. Памяти матери».

Это одна из лучших его работ. Ее тянет пересказать, как очень хороший фильм. Накрененные с двух сторон выполненные в кубистической манере стены с вытянутыми окошками, внизу – очень условно, очень приблизительно нарисованная швейная машинка и склонившаяся над ней крестьянка в белом платочке. Женское лицо проступает из сутеми беспредметности. Если бы не лицо женщины, если бы не ее склоненность, стены превратились бы в вихрь, в уничтожительный смерч, а так эти стены словно крылья печальной работницы, которая даже не замечает, что крылата. Так Богоматерь не замечала, что беременна Богом.

Памяти матери

Как раз по поводу этой картины захотелось побеседовать с художником о сюжетности и бессюжетности, предметности и беспредметности, деланно удивиться, мол, как же так? Столь бессюжетны и беспредметны, а любите Василия Перова за сюжеты? В ответ на это художник усмехнулся: «Так вот, наверное, именно поэтому и люблю, что сам бессюжетен…»

Тогда, набравшись смелости, я поинтересовался: «Однако ваши работы вполне можно интерпретировать и рассказывать, как некие истории, разве не так? Например, „Швея. Памяти матери“, можно ли эту картину?..»

«Можно, – отвечает Владимир. – Это ваше дело – интерпретировать, рассказывать, не мое. Мое дело – рисовать. Я нарисовал, вам показал, а вы уж, пожалуйста, говорите про нарисованное что хотите. Да, моя мама была швеей. Отец был сельским учителем. Окончил учительскую семинарию в селе Хренове Владимирской губернии. А что вы улыбаетесь так по поводу этого топонима? В хреновской учительской семинарии обучались знаменитый экономист Николай Кондратьев и видный социолог Питирим Сорокин. В отца многое там вкачали. Он был, например, убежденный антиклерикал. В доме не было ни одной иконы. И меня он так же воспитал. Я рисую иконы – вот видите, они выставлены, но это не те иконы, на которые надо молиться. На мои иконы молиться не надо. Это – картины, нарисованные в определенной манере на доске. Коротко говоря, иконы. Отец умер в 1938 году в возрасте 42 лет. Мать осталась с четырьмя детьми. Мне, самому младшему, было тогда четыре года. Картина эта посвящена ее жизни, ее труду. Все. Больше из нее ничего не выжмешь».

«Владимир Жуков. Живопись. Графика. Баклуши». Русский музей. Павильон Бенуа