Музей неприметной трагедии

Для тех, кто всю эту историю знает, Музей гвардии предстает музеем неприметной трагедии. О трагедии – ни слова. Мундиры, знамена, кирасы, портреты, шинели. Три батальных полотна и несчетное количество изображений парадов

Незаметные юбилеи куда как приятны. Пять лет – минимум миниморум, однако почти круглая дата. Про жестокого римского тирана Нерона говорили «блестящее нероновское пятилетие» (quinquenialia neronia). Дескать, первые пять лет были хоть в рамочку да на стеночку, а вот потом началось… Музею русской гвардии при Эрмитаже, расположившемуся в Главном штабе на третьем этаже, – пять лет. Тихий юбилей прошел незаметно.

Сюрреализм и знамя

Так ведь и сам-то музей посвящен незаметной, неприметной трагедии. Настолько неприметной, что нужно вглядываться и всматриваться в экспозицию, чтобы в конце концов додуматься: да, она самая, та, о которой говорил современный поэт, что в настоящей трагедии гибнет не герой, но хор. Музей вырос из выставки, посвященной трехсотлетию российской гвардии, составлен из даров и эрмитажных экспонатов.

Самый интересный, самый значительный дар от зарубежного Объединения лейб-гвардии Преображенского полка – портрет Петра I, написанный неизвестным английским художником в 1698 году. Он изобразил не того котоусого великана, к которому мы привыкли, но едва ли не лирического, длинноносого, гладко выбритого юношу. Лицо Петра проступает из тумана, да и сам облик нечеток, неясен – так бывает в юности, когда человеку еще предстоит выработать себя и стать собою.

Над портретом юноши Петра два знамени. Одно – Преображенского полка 1742 года – приобретено, как сказано в аннотации, при поддержке президента Бориса Ельцина. Другое – Гренадерского полка 1856 года – передал Владимиру Путину английский Гренадерский полк при участии герцога эдинбургского. А уж Путин, в свою очередь, вручил означенное знамя Музею гвардии.

Интереснее всего, конечно, знамя XVIII века. На наш нынешний вкус, оно отдает сюрреализмом. На выцветшем полотне – черный двуглавый орел, а слева, в золотом картуше, – голубой глаз. Поначалу не понимаешь, при чем тут глаз. Если глаз Бога, то почему он не сверху, а слева? А потом соображаешь: слева – сердце. Стало быть, с Господом в сердце. Но это наивно-аллегорическое объяснение первоначального эстетического эффекта не перешибает. Голубой глаз рядом с двуглавой черной птицей – Дали, где была твоя тень?

Стихия мятежей и власть

Если это Музей гвардии, то начаться он вроде бы должен с XVIII, даже с конца XVII века, с создания первых гвардейских полков – Семеновского и Преображенского. Однако нет. Фактически Музей гвардии начинается с Александра I. Его огромный портрет кисти Франсуа Жерара висит в первом зале.

Маленький, камерный портрет Петра поди найди: он под стеклом, под огромными штандартами, не сразу заметишь. А Александр – во всю стену. Его трудно не заметить. Спрашивается, почему? А потому, вероятно, что русская гвардия в XVIII веке была, как сказал о ней Пушкин младшему брату царя Михаилу Павловичу, «страшной стихией мятежей». Причем победоносных мятежей, кончавшихся удачей, после которой на престол всходили новые императоры и императрицы.

Стало быть, говорить о гвардии XVIII века – значит говорить об удачных дворцовых переворотах, об учебнике революции, если так можно выразиться. В общем, не ко времени укрепления властной вертикали такие разговоры, а из песни слова не выкинешь. Поэтому лучше выкинуть куплет и начать с последнего императора, вступившего на престол в результате гвардейского переворота, с Александра I. Следующая попытка гвардейской революции была пресечена 14 декабря 1825 года братом Александра Николаем. Гвардия из «стихии мятежей» превратилась в опору власти.

Павел I и Александр Суворов

Куратор музея, научный сотрудник Эрмитажа Павел Суслов на вопрос, почему музей начинается с эпохи Александра I, отвечает так:

– Потому, что от XVIII века двумя словами не отделаешься: уж очень сложная и неоднозначная была история гвардии в ту пору. Четкость и однозначность положения гвардии появляется в павловское время. Пусть и короткое, но очень важное для российской армии и гвардии…

– Так ведь Павла-то как раз и убили гвардейцы. Последний удавшийся гвардейский переворот…

– Правильно, но те военные реформы, которые провел Павел, Александр не отменил. Даже павловская военная форма осталась, которую так ругали и которая была не так уж неудобна. Павел хотел и добивался только одного – чтобы гвардейцы служили, а не повесничали, пьянствовали и занимались политикой. Гвардейцам этого не хотелось. Вот они его и убили, однако жесткие порядки, которые были при Павле в гвардии, повторюсь, сменивший его Александр даже не пытался отменить.

– А как же сложные отношения Павла с военным гением Суворовым?

– Военная гениальность Суворова сильно преувеличена. Он побеждал только иррегулярные войска турок и восставших поляков. Столкновения с настоящей, европейской армией Суворов фактически не выдержал. Итальянская кампания его окончилась отступлением. Это было героическое, великое отступление, но отступление. Из 22 тыс. солдат его корпуса вернулось живыми 12 тыс. Пусть и героическая, но неудача.

– А декабристы? Последняя попытка гвардейского переворота?

– Вот она и не удалась благодаря тем жестким павловским мерам, которые и не думал отменять Александр. У нас у всех до сих пор восторженное отношение к декабристам. Школьно-советское. А генерал-губернатор Милорадович был убит выстрелом в спину! В спину! В 1905 году в Порт-Артуре среди офицеров были дуэли, если один офицер обвинял другого в том, что тот стрелял из снайперской винтовки с оптическим прицелом. Это считалось позором для офицера, для гвардейца – убивать не лицом к лицу, убивать издали.

Император порядка

Тогда становится понятна идея Музея гвардии, а следом высвечивается та самая трагедия, которая хоть и неприметна, но ощутима. Идея и трагедия связаны с одним человеком.

Этот человек – император Николай I. Это он прекратил традицию гвардейских переворотов. Это при нем гвардия окончательно и бесповоротно стала опорой властной вертикали, то бишь опорой трона. Это ему посвящено два зала из четырех. Его портрет кисти Владимира Сверчкова – самый эффектный в музее. В самом деле, смотришь в это холодное, бесстрастное красивое лицо и соглашаешься с многочисленными мемуаристами: никто не мог выдержать его взгляд. Нет, один человек выдерживал, отвечал взглядом на взгляд и не отводил глаз – дочка, великая княжна Мария Николаевна.

Порядок. Жесткий, суровый, даже жестокий. Регламент. Правила, касающиеся всех без исключения. Пушкин все в том же разговоре с младшим братом царя жестоко пошучивал: «Все вы, Романовы, революционеры и уравнители…» Достаточно посмотреть на картины времен Николая I, чтобы согласиться с пушкинской мыслью об «уравнительности». В 1839 году Адольф Ладюрер рисует парад лейб-гвардии Павловского полка. Длиннющая белая шеренга, каменно застывшая, оцепенелая. Не строй солдат, а строй колонн.

Григорий Шварц изображает вечернюю зарю в Красном Селе в высочайшем присутствии в 1844 году. (В Красном Селе традиционно проводились гвардейские маневры, что дало повод Алексею Толстому для эпиграммы: «На берегах Ижоры и Тосны наши гвардейцы победоносны!») Все та же каменная застылость, оцепенелость. Сумерки делают эту неподвижность особенно убедительной. Однако в аннотации еще и объяснение: «Шеф полка, император Николай I, одетый по форме своей подшефной части, выстаивал весь ритуал от начала до конца».

Военное воспитание, ничего не попишешь. Бабушка – Екатерина II – души не чаяла в старших внуках, Александре и Константине. Младших, Николая и Михаила, воспитывали военные. Кое-какие фобии у Николая от этого воспитания остались. С чего он так упорно и настойчиво вычеркивал из пушкинского «Медного всадника»: «Бежит и слышит за собой, как будто грома грохотанье, тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой»?

Дескать, печатай, пожалуйста, всю свою историю про наводнение и безумца Евгения, но вот это «тяжело-звонкое скаканье» выброси, будь любезен. Детский ужас, по всей видимости, когда надо взгромоздиться не на смирного мерина, а на боевого коня и держать на этом боевом осаночку. Неприятно, и вспоминать об этом не хочется. Но это в скобках. Главное – въевшиеся в кожу, в кровь порядок, строй, субординация.

Ладно бы маневры и парад, для которых порядок, строй и субординация естественны, соприродны, но вот Яромир Суходольский визуализирует обстановочку войны с турками 1828 года: «Николай I делает смотр войскам под Варной». Плоская равнина, белые шатры, и на плоской равнине – ровные ряды войск. Все издали, потому все маленькие, не индивидуализированные, не расщепленная масса. Перед этими ровными рядами – такой же маленький, не индивидуализированный, ничем от солдат не отличимый император. Император порядка.

Может, так и не было во время войны, но император хотел, чтобы так было. Поразительно, но картины его времен воздействуют и на слух. Слышна тишина. Слышно молчание. Муха не зажужжит. И чем все это великолепие закончилось? Парадное, гвардейски подтянутое, колоннообразное, ритуальное, каменно оцепенелое... Да, именно, именно… Приходится констатировать: закончилось великолепие поражением в Крымской войне. Николай не дожил до самого поражения. Простудился во время парада. Простудился хорошо, по-гвардейски. Успел еще сказать наследнику: «Сдаю тебе команду не в полном порядке». И умер.

Для тех, кто всю эту историю знает, Музей гвардии предстает именно что музеем неприметной трагедии. О трагедии – ни слова. Мундиры, знамена, кирасы, портреты, шинели. Три батальных полотна, причем одно из них не совсем чтобы уж батальное – конногвардейцы выворачивают из-за особняка князя Лобанова-Ростовского на Сенатскую площадь рубить мятежников, а также несчетное количество парадов. Но в последнем зале в стеклянной витрине – манекены, на которые надеты генеральское пальто лейб-гвардии Преображенского полка, принадлежавшее Александру III, офицерский мундир лейб-гвардии Стрелкового полка, принадлежавший Николаю II, и детский офицерский мундир цесаревича Алексея. Вот и все, что осталось от императорской фамилии и ее гвардии.

Эрмитаж. Музей гвардии