Король

Испанский король Альфонс III с высокомерием, свойственным королям, спросил его: «А что вы, вообще, делаете?» Дягилев ответил по-королевски: «Как и вы, Ваше Величество, ничего, но, как и вы, я незаменим»

Оглядываясь на проходящий год, на чем задержим глаз? На выставке в павильоне Бенуа Русского музея, посвященной Сергею Дягилеву. Это – лучшее, чем может похвалиться уходящий год в художественном отношении. Во-первых, это поклон человеку, которого выгнали из русского искусства государственным указом, а он возьми да и прославь это самое искусство на весь мир самостоятельно и без какой-либо господдержки.

Во-вторых…

Это первая выставка, посвященная не графику, не живописцу, не сценографу, не меценату, но… продюсеру, менеджеру, причем менеджеру в самом сложном для менеджмента роде деятельности – в искусстве. Здесь можно и провалиться, и выдать за великие достижения жульнические поделки. Дягилев не только не провалился, но пропиарил настоящее искусство, обеспечил революционный прорыв во всех его формах. Ему удалось это по той простой причине, что он не был зашорен и чувствовал главное, что и должен чувствовать продюсер, – талант, вне зависимости от эстетического направления, в котором этот талант проявился.

Сергей Прокофьев оставил дневниковую запись о встрече Дягилева и Маяковского в Париже в начале 1920-х годов. Два антипода. Русский эстет, денди, создатель эстетского журнала «Мир искусства», вочеловеченный символ изящества – и футурист, хулиган, революционер. С одной стороны, версальские парки, нарисованные другом Дягилева Александром Бенуа, с другой – «Стих сейчас подвода хлеба! Уберите этот торт!». Разумеется, они спорят до хрипоты, но Прокофьев пишет, с какой любовью смотрел Дягилев на Маяковского, с какой радостью соглашался с ним, если было в чем соглашаться. Потому что плевать было Дягилеву, футурист, коммунист или сюрреалист Маяковский, ему важен был талант. Он бы и Маяковского пропиарил, если бы тот захотел. Выставка, впрочем, посвящена не заграничному, а русскому периоду деятельности пермяка Дягилева, ставшего сначала петербуржцем до мозга костей, потом – парижанином, а потом – гражданином мира.

Сначала – материалы, связанные с журналом «Мир искусства», созданным Дягилевым и Бенуа в 1898 году; потом – фрагменты русско-финской художественной выставки, организованной Дягилевым в том же 1898 году в Соляном городке в училище барона Штиглица; затем – фрагменты выставки «Два века русского портрета», проходившей в Таврическом дворце в Петербурге весной 1905 года; финал – выставка русской живописи, которую Дягилев организовал в Осеннем салоне в Париже в 1906 году.

Испанский король Альфонс III с высокомерием, свойственным королям вообще, а испанским Бурбонам – в особенности, спросил Дягилева: «А что вы, вообще, делаете?» Сергей Павлович ответил по-королевски: «Как и вы, Ваше Величество, ничего, но, как и вы, я незаменим». Он был организатором искусства. Писал искусствоведческие статьи и книги, редактировал журнал, но главное в нем было не это, а удивительное умение управлять талантливыми людьми.

Поучительная история

История, вырисовывающаяся из этой выставки, не просто интересна – поучительна. В ней высокая двусмысленность настоящей жизни, бегущей от любого морализаторства. Вот талантливый парень из Перми, из богатой и культурной семьи. Сейчас в особняке Дягилевых в Перми гимназия его имени, его музей, во дворе – памятник работы Эрнста Неизвестного. А тогда, в конце XIX века, он, как и все талантливые провинциалы, рвался в Петербург – в окно, из которого можно вылезти в Европу.

Вот он в Петербурге. Он – талантлив, а в чем? Бог весть. Занимается музыкой у Римского-Корсакова, но музыка его другая. Он ее обнаруживает. Знакомится с талантливыми, образованными столичными ребятами, организует с ними журнал, выставки. Его ругают передвижники – те, которые сами были молодыми и талантливыми бунтарями, а теперь забронзовели и даже оказались в Академии художеств, откуда в свое время с треском и грохотом вышли, возмущенные академической рутиной.

Идеолог передвижников Владимир Стасов, прозванный «тромбоном», ни одного начинания Дягилева не оставляет без того, чтобы не пнуть «декадента». В первом зале висят карикатуры Павла Щербова на Дягилева и его друзей. Хамские, конечно, как и положено карикатурам, но очень смешные. Дягилеву-то что до ругани старцев? Даже приятно, тем более что самый талантливый из передвижников, Илья Репин, с ним. Дягилева берут на госслужбу. Он становится чиновником особых поручений при директоре казенных театров.

Начинает ставить в Мариинском театре балет «Сильвия» Делиба – и вылетает с госслужбы с волчьим билетом. В царской России это называлось «третий пункт» (уволенный по этому пункту не мог быть больше принят на работу в госучреждение). Проштрафился – не поладил с фавориткой Николая II Кшесинской: сценография была слишком смелой, танцоры – в трико, что неприлично. Есть на выставке один карандашный рисунок, который дивно комментирует эту историю.

Это серовский портрет музыкального критика Альфреда Нурока, основавшего вместе с Дягилевым и Бенуа журнал «Мир искусства». Видишь нервное лицо застенчивого и робкого интеллигента, эстета, нагибаешься, чтобы прочитать аннотацию, и узнаешь, что Нурок был ревизором государственного контроля по департаменту армии и флота. И поневоле прикидываешь, что если этот меломан ревизовал армию и флот, то ведь кто-то же ревизовал и искусство. И, вероятно, столь же подходящий для этой деятельности, как Нурок – для армии и флота.

В 1901-м, после отставки, Дягилев просто лег на диван, как боксер после хорошего удара ложится на канаты – отдыхать. Отдохнул, поднялся и стал организовывать выставки в России на деньги меценатов – княгини Марии Тенишевой и промышленника Саввы Мамонтова. А потом организовал выставку во Франции, а потом стал проводить Русские сезоны в Париже и обновил балетный театр так, как никто до него.

Идиллия и сфинкс

И тогда понимаешь одну странно звучащую для современного уха вещь: весь этот невероятный прорыв русского искусства в ХХ веке – побочный продукт социальной революции, рванувшей в России сначала в 1905 году, а уж потом – в 1917-м. Нечто символичное в том, где и когда прошла первая, безоговорочно удачная выставка, организованная Дягилевым в России. Ее фрагменты расположены в Бетонном зале павильона Бенуа. «Два века русского портрета» – так называлась эта выставка. Прошла она весной 1905 года в Таврическом дворце.

Помогал ее организовывать великий князь Владимир Александрович, главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, отдавший приказ стрелять по рабочей демонстрации 9 января 1905 года. С чего и началась первая русская революция, завершившаяся созывом первого русского парламента, Государственной думы, в Таврическом дворце – там же, где Дягилев организовал самую знаменитую свою русскую художественную выставку. Случайность? Но «случайность – логика фортуны» – это Набоков точно сформулировал.

Просто в пору революций тянет оглянуться и посмотреть на прошлое, увидеть то, чего прежде, в докатастрофное время, не замечали. А еще в пору революций внимательнее присматриваются к ребятам, которых недавно гнали из госучреждений с волчьим билетом. Выставка была огромна – 2,3 тыс. портретов. Из них в Бетонном зале выставлено не так уж и много, но зато хорошо. От первых парсун предпетровского и петровского времени до современных Дягилеву художников.

В правом закутке, у самого входа – двойной портрет петровского вельможи со слугой калмыком Лениным. В самом дальнем углу – портрет Александра III кисти Валентина Серова, а рядом с ним – скульптурный портрет Николая II работы Марка Антокольского. Все сказано про этих политиков двумя изображениями. Веселый, немножко циничный, толстый, некрасивый, сильный Александр, может, и не слишком умный, но слышащий собеседника, кем бы этот собеседник ни был, – и очень красивый, очень холодный, мрачный, абсолютно замкнутый в своем мире Николай. Царь и сын царя.

В центре на стене висит огромный театральный занавес, который нарисовал Лев Бакст для театра Комиссаржевской. Занавес этот, само собой, не выставлялся в Таврическом в 1905 году, но он очень в масть выставке в Бетонном зале. Сверху, с горы или с небес, видна античная идиллия: зелень деревьев, лугов, красивые люди в хитонах, белые колонны. И только потом, вглядевшись, видишь, что над всей этой идиллией – гигантский сфинкс. Сфинкс полускрыт купами деревьев, но как только его замечаешь, он сразу становится центром картины. Глаз от него уже не убежит. Он нависает над всей этой идиллией когтистой угрозой.

Париж

Спустя год Дягилев организовал выставку русской живописи в Париже на Осеннем салоне. Это тоже побочный продукт революции, которая, останови ее вовремя, была бы счастьем для России, а стала несчастьем. Во всем мире людям стало интересно, что это за страна такая. Только что – тишь да гладь, абсолютная покорность народа и армия, ощеренная штыками. И вдруг – эдакий социальный взрыв! Парламент, свободная пресса, бунты в армии и на флоте, митинги, партии – как это получилось? Но это был первый импульс, а уж дальше постарались организаторы.

И Дягилев постарался. Двенадцать залов в Гран-Паласе, 750 экспонатов – от икон до фарфоровых статуэток, 103 художника – от Венецианова до Врубеля. И 60 тыс. посетителей. Дягилева и Бакста за организацию выставки наградили орденом Почетного легиона. Потом та же выставка прошла в Берлине, в Венеции. В павильоне Бенуа опять-таки только ее фрагмент. Странно, но те же картины, что давно видены в самом Русском музее, здесь по-иному смотрятся. «Пан» Врубеля, например.

В конце зала показывают фильм про Дягилева. После парижской выставки он занялся балетом. Стал королем русского балета. И жесток был, как король. Расстался с великим Вацлавом Нижинским, с которым революционизировал балетное искусство. Без сожалений, без печали. Нижинский тогда оставил запись в дневнике, имея в виду Дягилева: «Все хотят быть любимыми, и никто не хочет любить». Тут он, пожалуй, ошибался. Дягилев не хотел быть любимым. Он хотел работать, делать то дело, для которого был предназначен, со стороны казавшееся бездельем. И одинок был, как король. Дягилев умер в Венеции в 1929 году. В кармане у него был медальон с изображением мамы, которую он никогда не видел. Мама умерла во время родов. Его похоронили в Венеции на острове-кладбище Сан-Микеле. На могиле грудой лежат балетные тапочки. Неподалеку на том же острове похоронен Иосиф Бродский.    

Дягилев. Начало. К 100-летию Русских сезонов в Париже. Русский музей. Павильон Бенуа