Весенние впечатления

Никита Елисеев

Как турист побывал на днях в Венеции. Пил разливное вино и закусывал в тратториях на виа Гарибальди – одной из немногих сухопутных улиц фантастического города, построенного на морском болоте. После объединения Италии и освобождения северной части страны от австрийцев модернизаторы-революционеры решили превратить Венецию в нормальный город. Засыпать каналы, сделать улицы, чтобы по ним можно было ходить. Засыпали только один канал, и то не до конца, назвали этот засыпанный канал виа Гарибальди. Венецианцы встали на дыбы. Каналы засыпать? До такого зверства и оккупанты-австрийцы не додумались!

В скверике на этой виа – памятник. На поросшей мхом скале стоит печальный Джузеппе Гарибальди в лихо сдвинутой фуражке. Опирается на по-мушкетерски изогнутую шпагу. Со скалы тихонько льется вода в бассейн. В бассейне плавают ярко-красные рыбки. На главной набережной Венеции, Скьявони, помпезный памятник королю Виктору-Эммануилу, официальному освободителю и объединителю Италии. На коне вовсю машет саблей выпятивший грудь усач. Но это какой-то опереточный памятник, несерьезный.

Сочетание двух памятников – помпезно-опереточного на главной набережной и печального в скверике – диалогично. Некое легко разбираемое высказывание. Дескать, мы-то знаем, кто был настоящим героем. Пускай этот напоказ машет шашкой. Главный – тот, что на скале, чуть ли не спрятанный. Странный город. В какой-то момент очень хорошо понимаешь, почему этот город так любили самые разные поэты – Байрон, Гёте, Бродский, Рёскин (Джон Рёскин тоже поэт, хоть и не опубликовал ни одного стихотворения), Ходасевич, Пастернак. Тайна красоты. Город-то обшарпан, асимметричен и… красив. Почему? Непонятно…

Может быть, дело как раз в асимметрии, в столкновении противоположностей, каковое и есть жизнь. Узкие каналы, узкие набережные, узкие улочки, словно коридоры, сотопортеги – длинные подворотни, как правило, упирающиеся в каналы, тишина, и вдруг – широкая шумная площадь, огромный Гран Канал или лагуна – морской громкий простор рядом с теснотой тихого и гулкого средневекового города.

Здесь естественны тайна и фантастика, пространство закручивается спиралью. До какого-то места можно дойти за пять минут, но если свернул не туда, то добредешь за полчаса, а то и за час. Это закрученное, фантастическое пространство лучше всех изображал самый венецианский из всех венецианских художников, Якопо Робусто по прозвищу Тинторетто («красильщик»: отец его был красильщиком тканей, вот Якопо Робусто так и прозвали).

Фантастика – то самое слово для Венеции. Заходим в антикварную лавочку. Жена обращается к владелице по-английски. Я что-то говорю по-русски. Хозяйка – пышная, смуглая, красивая девушка – тут же перешла на русский. Странный выговор: довольно правильная речь с медленным таким, тягучим акцентом. Я осторожно поинтересовался: «Вы из России, из Молдавии?» На виа Гарибальди в овощной лавочке торговал один молдаванин. У него был такой же акцент.

«Нет, – отвечала смуглая красавица, – я из Афганистана». Меня несколько повело на столик с фарфоровыми статуэтками, но я устоял. «Из Кабула?» – спросил я, поскольку знал только один афганский город. «Да», – девушка благодарно улыбнулась, как улыбается всякий, когда при нем называют его родной город. «И давно вы здесь?» – «18 лет». Я прикинул. Видимо, из семьи парчамистов: когда наши ушли, и семья бежала. «Учились?» – «Да, на искусствоведческом Венецианского университета».

Спросил про тему ее исследований, она царственно отмахнулась. Только у восточных интеллигентов остались эти аристократические жесты. Дескать, полноте, князь, пустое – когда это было. «До сих пор не забыли русский язык», – охнул я. «Хорошее-то не забывается», – спокойно отвечала афганка. Я снова чуть не сел на столик с фарфором. «Это вы так шутите, да?» – довольно глупо уточнил. «И да и нет», – объяснила афганская владелица венецианской антикварной лавки.

На обратном пути во Франкфурте-на-Майне мы увидели палаточный городок в сквере напротив Европейского банка. Накануне были, как выяснилось, народные волнения. С криками «Капитализмус ист тот!» («Капитализм – мертв!») толпа закидала банк разноцветным дерьмом и изметелила одного полицейского так, что бедолагу отволокли в госпиталь. По трамвайным путям бродили огромные разноцветные гуси, пощипывали травку. В Майне невозмутимо стояла цапля, мимо которой неспешно проплывали лебеди. Было пустынно и тихо, как всегда и бывает после народных волнений.

Во франкфуртском аэропорту я понял, почувствовал и ощутил, как широк и взаимосвязан мир. В Южной Франции бастовали диспетчеры. Из-за этого самолет «Люфтганзы» не мог вылететь из Барселоны. Работники «Люфтганзы» были не просто вежливы, они были виновато-вежливы. Такой предупредительности я не встречал нигде и никогда. Диалектика человеческих отношений. Диспетчеры – в своем праве, но у пассажиров тоже свои права. Через два часа после задержки самолета всем выдали ваучеры по 10 евро: кто хочет – поест в кафе, кто хочет – купит что-нибудь в местных магазинах. Но дело даже не в этих 10 евро, дело в отточенной вежливости, скрадывающей любые конфликты. Не знаю, мертв ли капитализм, но то, что называли и называют западной цивилизацией, живо до сих пор. И как всегда, эта странная цивилизация на грани гибели. В этом ее удивительная особенность. Она жива тем, что всегда на грани, всегда за шаг до катастрофы.