Балет по системе Станиславского

Спектакль «Дама с камелиями» держится на двух главных исполнителях. Они-то и должны придать балету психологизм

Фото: Николай Круссер

Возможен ли жизнеподобный балет? Балет реалистический? Возможно ли танцевать, исполнять фуэте, па-де-де, па-де-труа, чуть ли не акробатикой заниматься на сцене, но по системе Станиславского: с психологическими переживаниями, с четкой конкретикой места и времени? Вечный соблазн двух самых красивых и самых условных искусств – оперы и балета. Можно сказать на сцене: «Ты – взрослая развратная женщина, а мой мальчик – еще мальчик, ты его погубишь. Оставь его, если действительно любишь…» Но как это станцевать?

Тень великой книги

Нынешний Дягилевский фестиваль, профинансированный Банком ВТБ, был посвящен творчеству классика современного балета Джона Ноймайера из Гамбурга. Петербуржцы увидели его шедевр – балет по романам Александра Дюма-сына «Дама с камелиями» и аббата Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско», поставленный на музыку Фредерика Шопена.

Проявив немалую литературную образованность, Ноймайер понял и зрителям пластически объяснил, что держит на плаву мелодраму французского беллетриста середины XIX века про то, как куртизанка и богатенький сынок не то обуржуазившегося дворянина, не то одворянившегося буржуа полюбили друг друга. Да вот приехал папа из провинции, не велел сыну встречаться с плохой тетей, а плохой тете поплакался: «Зачем вы губите моего ягненочка?» В результате любящие расстались, а содержанка умерла в нищете от чахотки. Почтительный сын очень расстроился.

По небезосновательному мнению Ноймайера, эта мелодрама держится тем, что в ней тенью отражается великая книга французского XVIII века: роман Прево о беззаветно, благородно любящем кавалере де Грие и абсолютно бесстыжей, но все одно прекрасной куртизанке Манон Леско. Ноймайер прослоил свой балет о Маргарите Готье (даме с камелиями) и Армане Дювале балетом о любви де Грие к Манон Леско.

В его постановке история Манон и де Грие становится кошмаром Маргариты Готье. Ей кажется, что она и есть бессовестная развратница Леско, а влюбленный в нее Арман – де Грие. Она погубит себя, как Манон, но Армана-то зачем губить? Ей это кажется, но зрителям, видящим всю эту историю со стороны, она неправильно моделирует ситуацию. Это она – беззаветно, бескорыстно, жертвенно любящий де Грие, а Дюваль, великолепно сыгранный (именно что сыгранный, а не просто станцованный) Тьяго Бординым, – просто милый, добрый, обаятельный и ничтожный парень, даром что на молодого Пушкина похож.

Пластический эквивалент Шопена

Как удался Ноймайеру и его артистам Тьяго Бордину, Элен Буше (в другом составе – Диане Вишневой) этот изощренный психологический рисунок? Человек изнутри своей жизни моделирует себя, а мы со стороны видим, что это совершенно неверное самомоделирование: эдакие фуэте естественны для новеллы или романа, но как подобное возможно в балете?

Выбор музыки для балета «Дама с камелиями» столь же безошибочен, сколь и рискован. Вообще-то, и в жизни, и в искусстве чем безошибочнее, тем рискованнее. Шопен – единственный великий композитор, писавший только для фортепьяно. Танцевать балет под фортепьяно неимоверно сложно. Это рискнули сделать только Михаил Фокин и Леонид Якобсон. Не исключу, что выбор балета на музыку Шопена для нынешнего Дягилевского фестиваля – своеобразная дань памяти двум великим русским хореографам.

Перейдем от рискованности к безошибочности. Во-первых, Шопен – один из самых страстных и психологичных композиторов мира. Все извивы чувства и страстей он передает с подлинным верно. Нужно только найти пластический эквивалент. Сложно, конечно, но на то ты и современный балетмейстер.

Во-вторых, есть четкая связь между физиологией творчества и физиологией творца. Шопен, как и Маргарита Готье, был болен туберкулезом. Чахотка Готье – ведущая тема балета Ноймайера. Получилось убедительно. Когда Маргарита в блестящем исполнении Элен Буше в полном согласии с захлебывающейся трагической музыкой и ритмическим рисунком партии согнулась в чахоточном кашле, у меня запершило в горле. Вот ведь волшебная сила искусства: пришлось тихонько попросить у соседки конфету, чтобы справиться с приступом кашля.

В-третьих, музыка Шопена современна Арману Дювалю и Маргарите Готье. Эмигрант из Российской империи поляк Фредерик Шопен жил в Париже в то же время, что и персонажи балета Ноймайера. Его музыка позволяет локализовать время и место действия. Такого рода локализация необходима для психологической истории. Психологии нет вне социальной и исторической конкретики.

Локализация

Ноймайер с самого начала с точностью выстраивает свою постановку. На сцене – обстановка аукциона, на котором распродаются вещи умершей Маргариты. На подставке – объявление с датой аукциона: 16 марта 1847 года. Ровно год до революции 1848-го, когда крупная буржуазия не устоит против восставших пролетариев, мелких буржуа и интеллигентов. Слишком на папеньку будут надеяться.

На сцене – стулья, полусвернутые ковры, кушетка, на кушетке – портрет Маргариты Готье с прикрепленной к нему биркой с исходной ценой. Кстати, портрет удивительно похож на портреты любовницы Шопена французской писательницы Жорж Санд, так что возможна и другая трактовка балета: может, Ноймайер эдак вспомнил трагические и запутанные отношения Санд и Шопена? Не знаю, в этих отношениях не разберешь, кто от кого уходил и кто кого бросал.

В полном молчании между вещами, выставленными на аукцион, ходят балетные артисты в крылатках, цилиндрах, дамы в платьях времен короля Луи-Филиппа. Среди балетоманов некоторое смятение: это что же, они так весь спектакль и проходят под музыку Шопена? В крылатках, да среди стульев, ковров и кушеток не попрыгаешь. Ничего, очень скоро крылатки скинут, ковры и кушетки уберут, поднимется второй занавес, откроется большая сцена с минимумом аксессуаров, начнется страстный современный балет.

Пока – вступление. Живая картина. Почти немая сцена. Когда появится Арман и вспомнит Маргариту, начнутся и музыка, и танец. С застывших живых картин начинается каждое действие. Живые картины были знаком того времени, во-первых. Во-вторых, они напоминают зрителям о французской живописи. Зачин третьего действия – прогулка по Елисейским Полям – просто прямая цитата (если можно так выразиться) одной из картин Ренуара.

Психологизация балета

Создавая свой психологический балет, балет с исторической и социальной конкретикой, Ноймайер использует киноприемы. Если на сцене танцуют партии развеселого пикника, то в ее глубине что-то происходит между сидящими на плетеных стульях за столиком Готье и Дювалем. Действительно, что-то происходит. Сочетание крупного и общего плана – налицо. Внимание зрителей от этого порой раздваивается, но зато возникает глубина одновременного действия.

Спектакль держится на двух главных исполнителях. В постановке, которую я видел, это были Элен Буше и Тьяго Бордин. Они-то и должны придать балету психологизм. Не просто станцевать, но и сыграть по системе Станиславского. Видимо, для этого Ноймайер почти все время оставляет их на сцене. Они или в глубине сцены, или у самого края сбоку.

Для чего Ноймайер чуть не все время держит на сцене исполнителей главных партий? Они не просто отдыхают после труднейших танцевальных номеров, где им приходится и прыгать, и падать. Они проживают то, что происходит на сцене. Мне повезло. Я сидел в оркестровой яме, совсем близко от сцены. Порой я взглядывал на стоящего или стоящую рядом, у театральной колонны, исполнителей главных ролей.

Они не просто готовились к прыжкам и падениям – они вживались в предложенные обстоятельства. Поэтому беззащитная улыбка Маргариты Готье (Элен Буше) была так же убедительна, как и ее изломанные болезнью, но четкие танцевальные движения. Поэтому жестокая истерика Армана (Тьяго Бордина), прилюдно швыряющего деньги Маргарите за услуги, была так же житейски достоверна, как эстетически достоверна были его балетные поддержки Элен Буше. На самом пике своей любви Дюваль, высоко подняв над головой, проносил через сцену вытянувшуюся, как струна, Маргариту. Символический проход, потому что Дюваль не выдерживает любви, папу слушается. Потом расстраивается до обморока. Поздно.  

Дама с камелиями. Музыка Фредерика Шопена. Балетмейстер Джон Ноймайер, сценограф Юрген Розе