Невидимые в России

Культура
Москва, 31.05.2007
«Русский репортер» №2 (2)
Бум переводной литературы начался у нас недавно — фактически уже в «нулевые». Сейчас отечественный издательский бизнес потребляет все мало-мальски заметное иностранное с энергией хорошего пылесоса — и в общем, наверное, это правильно. Нынче всякий автор, перепрыгнувший из загончика национальной литературы на поле «международных бестселлеров», будь то Дэн Браун или Мишель Уэльбек, поступает на прилавок русского книжного магазина вполне оперативно и иногда даже в приличном переводе, критика про него обильно пишет, а читатель охотно покупает. Тем примечательнее и удивительнее наличие весомых исключений. А они есть — суперпопулярные на Западе авторы, чьи имена нашей публике мало что говорят, потому что их бестселлеры у нас либо вовсе не издают, либо издают и не замечают… Три ярких случая такого рода мы и решили рассмотреть. И попробовать ответить на вопрос «Почему?»

Андрей Макин 1957, французский беллетрист из Красноярска

Кто:

Ходячий оксюморон: человек русский, а писатель иностранный (из 11 имеющихся книг ни одной на родном языке) — и даже награжденный Гонкуровской премией, которую французы, как известно, только своим и дают.

Успех Макина во Франции можно, не опасаясь речевых штампов, назвать сказочным: в этой  истории чудо явно присутствует. Эмигрировав из СССР во Францию в 1987-м, тридцатилетний тогда Макин (ударение следует ставить на втором слоге: советского эмигранта можно еще кликать на русский лад — Гонкуровского лауреата негоже) написал дебютный роман. Чудо, впрочем, случилось не сразу: Макин стал героем сказки не русской, когда все, немедленно и по щучьей щедрости, а традиционной западно-европейской. Первый роман Макина во Франции замечен не был, равно как второй и третий; сам писатель вел, говорят, нищенский образ жизни, мерз, голодал и ночевал не то на вокзале, не то на кладбище (тут свидетельства очевидцев расходятся), — и только после того как он основательно помучился, явилась добрая волшебница. Ее звали мадам Галлимар и она возглавляла одноименное издательство, самое знаменитое  во Франции. По случайному стечению обстоятельств она самолично прочла четвертый роман безвестного Макина («Французское завещание»), провозгласила автора новым Набоковым, а книгу издала огромным тиражом. В 1995-м «Французское завещание» было номинировано на Гонкуровскую премию и конкурирующую премию Медичи — и получило обе, чего вообще-то не бывает. Итог: Макин стал весьма состоятельным человеком и получил звание «нового Пруста» (с Набоковым как-то не сложилось); суммарный тираж его романов во Франции составил более 3 млн экземпляров; книги переведены и изданы в 40 странах — России, что примечательно, в этом списке нет. Единственный его роман, переведенный на русский (то самое  «…завещание»), вышел в № 12 журнала «Иностранная литература» за 1996 год — и все.

Что:

  Фото: Плисов/Журнал WHISKY; Opale/Fotolink; GAMMA/East News; REX/Fotobank
Фото: Плисов/Журнал WHISKY; Opale/Fotolink; GAMMA/East News; REX/Fotobank

Все книги Макина так или иначе обращены к России: и дебютная «Дочь героя Советского Союза» — перестроечный роман о советской переводчице-интердевочке, и «Во времена реки Любовь» — история любви подростков из приамурской деревни, и «Реквием по Востоку», где Макин выводит единый алгоритм «русской судьбы», в основе которой лежит трагическая цикличность, неспособность разорвать порочный круг насилия и страдания… Впрочем, перечислять непереведенные книги неизвестного в России писателя — дело неблагодарное. Остановимся на единственной переведенной.

«Французское завещание» принято считать романом автобиографическим (хотя сам автор ни разу это допущение не подтвердил, однако же и не опроверг) главным образом потому, что его ключевой фигурой является бабушка рассказчика, француженка Шарлотта Лемонье, переехавшая в Россию в незапамятные времена и теперь обитающая в волжских степях, в маленьком русском городке с изобретательным названием Саранза. Имевшуюся в детстве франкоговорящую степную бабушку, к тому же образованную, элегантную и доброжелательную, французы сочли достаточным объяснением того удивительного факта, что внучок-эмигрант пишет теперь книжки на французском как на родном. Возможно, бабушка и впрямь была — по крайней мере, загадочная пожилая дама, знакомящая героя с языком и культурой Франции долгими русскими вечерами, появляется и в нескольких других романах Макина. 

Эту старую, уютную, семейную, полупридуманную Францию, возникшую, точно галлюцинация, на берегу Волги в богом забытой Саранзе, рассказчик проносит через все детство и забирает с собой во взрослую жизнь. Эта Франция была и остается для него не какой-то конкретной заграницей, но воплощением всего родного, светлого, несоветского, но при этом, пожалуй, русского. А язык этой эфемерной страны так и не становится языком одной из стран Западной Европы, оставшись навсегда интимным семейным кодом… И вот вам результат — десяток стоящих книг на хорошем, чуть старомодном (эту особенность с умилением подчеркивают все критики) французском.

Если макинская Шарлотта-Изергиль и легенда, то легенда, безусловно, красивая. Хочется верить.

Как:

«Дело в том, что Шарлотта как бы сохраняла свою экстерриториальность под русским небом. Жестокая история огромной империи, с ее голодом, революциями, гражданскими войнами, не имела к ней отношения... У нас, русских, выбора не было. Но она? Глядя на Россию глазами Шарлотты, они не узнавали свою страну, потому что то был взгляд иностранки, иногда наивной, но зачастую более проницательной, чем они сами. В глазах Шарлотты отражался тревожный, полный стихийных откровений мир — непривычная Россия, которую им нужно было познать…» («Французское завещание»).

Почему…

…Макина, Гонкуровского лауреата, чье творчество всерьез исследуют западные литературоведы, не издают в России? Потому что перебежчик? Не по-нашенски пишет? За державу обидно? Это вряд ли. Писательскую нацпринадлежность можно, как известно, сделать предметом нацгордости независимо от географических и лингвистических предпочтений самого писателя (Набоковым же мы гордимся). Получи Макин своих Гонкуров сейчас, перевели бы его на раз, приделав  к обложке нашлепку «Наши за границей»… Но тогда, в 95-м, до книгоиздательского и переводного бума в России было еще как до звезд. Макин удостоился единственной публикации в толстом журнале, причем в ужасающем переводе. Чего стоит одна «экстерриториальность», которую Шарлотта «сохраняла под русским небом»! В оригинале: «comme une extra-terrestre» — я, например, французского не знаю, но даже начального английского или хотя бы минимального знакомства с голливудской продукцией достаточно, чтобы понять, extraterrestre — это инопланетянин... Толстожурнальным критикам Макин не понравился — даже самым разумным судьям почему-то не хватило вменяемости, чтобы понять: «плохой перевод» не равно «плохой писатель». В журнале «Знамя» Татьяна Толстая с непостижимой злостью (объяснить которую можно разве что завистью, но подобное толкование я, естественно, отметаю) утыкала автора осиновыми характеристиками: «словесный метис», «лингвистическая химера», «литературный василиск», «помесь петуха и змеи». Впрочем, трудности перевода — не единственный повод для негодования. У той же Толстой: «Так не пишет русский для русских, так пишет русский для французов… [Макин] пришел все с тем же багажом путешествующего циркача: траченным молью зайцем из цилиндра, разрезанной пополам женщиной, дрессированными собачками — “Сибирью”, “русским сексом”, “степью”, картонным Сталиным, картонным Берией...  — пришел, и ведь добился внимания, и ведь собрал все ярмарочные призы». Коллеги по русской словесности праведный толстовский гнев разделили. Макин был обшикан, загнан под лавку и там забыт. Впрочем, это проблема явно не Макина — скорее русской словесности; ему-то, в сущности, все равно: у него есть своя очень даже приличная и доходная лавка.

Чарлз Маклин 1946, шотландский писатель

Кто:

Личность весьма разносторонняя, практически титан Возрождения: помимо того, что писатель — он еще журналист, рок-музыкант, бывший моряк, бывший ковбой, обладатель ученых степеней в области истории искусств и юриспруденции (окончил он, кстати, и Итон, и Оксфорд), а также большой жизнелюб, заядлый путешественник, отец троих детей, не дурак выпить и вообще главный в мире специалист по шотландскому виски.

Что:

Многочисленные книги про виски перечислять не будем (хотя в Шотландии они стали безусловными алкогольными бестселлерами), остановимся на беллетристике. Визитная карточка Маклина — мистический психотриллер «Страж» (1982) — без преувеличения один из лучших триллеров, написанных в XX веке: тонкий, страшный, жесткий, профессиональный, с лихо закрученным сюжетом, с мурашками по коже, с катарсисом и саспенсом — то, что доктор прописал.

  Фото: Дмитрий Плисов/Журнал WHISKY; AP
Фото: Дмитрий Плисов/Журнал WHISKY; AP

…Воскресным солнечным утром счастливый семьянин и процветающий бизнесмен берет в руки электронож, кромсает им своих любимых собак, оставляет полученное месиво в подарок своей любимой жене и уходит из дома… Такая вот завязка. На протяжении оставшихся четырех сотен страниц герой пытается выяснить, зачем и почему он это сделал. Варианта вырисовывается два, и оба аргументированы весьма убедительно. Вариант А: сошел с ума. Вариант Б: выполнял долг Хранителя одного очень важного кристалла, штуковины навроде Грааля, — причем Хранителем был всегда, с незапамятных времен, возрождаясь в разных инкарнациях в разные эпохи и в разных странах… Выбор варианта остается за читателем. Маклин — мастер литературного пограничья; он владеет редким талантом оставлять тайну тайной. Не отвечать, а лишь намекать. Придерживать козырь в рукаве и с хитрой улыбкой удаляться домой, так и не выложив его из рукава на стол.

«Страж» — единственный роман Маклина, изданный в России. Остальные («Остров на краю земли», «Тишина», «Дети волков» и проч.) до сих пор не переведены.

Как:

«Могу повторить — и могу повторять это без конца: единственным, что я планировал заранее, был шуточный сюрприз ко дню рождения моей жены.

Как-то вдруг мне пришло в голову, что в коробку необходимо положить подстилку, хотя мне пока было непонятно, с какой целью. Я нашел куски черного линолеума и выстлал ими дно коробки, покрыв его целиком...

Обувшись в резиновые сапоги и надев пару желтых резиновых кухонных перчаток, я снял с крючка на двери передник Анны — мясницкий, строго говоря, передник, в крупную полоску и с надписью “Босс” на груди, — и надел его поверх пиджака. Затем отправился в угол, где у нас хранились инструменты.

К электроножу был еще приложен ценник. Электронож был одним из тех экономящих физические усилия приспособлений, которыми мы никогда не пользовались. Я включил его, чтобы проверить аккумулятор. Нож зажужжал и задрожал у меня в руке. Я опробовал острие на испеченном Анной домашнем хлебе. Резал нож быстро и безупречно — куда лучше, чем самый остро заточенный обыкновенный нож. Я выключил его и оставил на столе рукояткой к печке.

Не желая будить Анну, я позвал собак не привычным криком, а тихим и тонким свистом. Они примчались из сада почти сразу же, выскочив из-за сарая. Уши у них стояли торчком, а пышные хвосты радостно виляли из стороны в сторону. Увидев меня в дверном проеме, они бросились внутрь. Как всегда, когда наступала пора кормежки, шествие возглавлял старший партнер, а Цезарь бежал чуть сбоку и сзади, молчаливо, хотя и не без сомнений, признавая право отца заняться пищей первым. Их длинные золотые гривы намокли под дождем. Преж-де чем впустить их, я дал им время стряхнуть с себя воду. Затем распахнул дверь пошире, и они, минуя меня, ворвались в кухню. Запах росы стал как будто еще сильнее, чем раньше.

Собаки даже не удосужились посмотреть, что это за незнакомая белая коробка лежит посредине кухни — настолько они проголодались. Они рванулись прямо к мискам. Зарывшись в еду носами и виляя хвостами, они всецело сконцентрировались на своем занятии и не обращали внимания ни на что иное. Подобное безразличие как нельзя лучше соответствовало моим планам. Я взял электронож и, заложив его за спину, включил моторчик…» («Страж»).

Почему…

…в России издан только один роман Маклина, причем давно и неправда (найти книгу сложно — да никто и не догадывается, что ее вообще стоит искать)? Не хочется давать столь беспомощный ответ, но другого я не нахожу: это досадная случайность. Чарльз Маклин — писатель калибра не меньшего (пусть и куда меньшей плодовитости), чем, скажем, Стивен Кинг или Харуки Мураками. В книгах его нет ничего специфически-шотландского, никаких культурных барьеров; сюжеты вполне универсальны («Дети волков», к примеру, вариация на тему «Маугли»: основанный на реальных событиях роман о двух девочках, выросших в волчьей стае); истории увлекательны, стиль безупречен. И все же российские книгоиздатели Маклина умудрились не заметить. Как говаривал один французский министр, «это больше чем преступление, это — ошибка».

Зэди Смит 1975, британская писательница

Кто:

О Зэди Смит в 2002-м в России не знали ничего. Ее дебютный роман «Белые зубы», ставший мировым бестселлером и переведенный на три десятка языков, у нас издали только в 2005-м — и он прошел незамеченным. Второй роман — «Собиратель автографов» — тоже издали и тоже не заметили. Третий пока не издали, но, надо думать, издадут. И не заметят. Популярнейшая английская писательница, обладательница четырнадцати литературных премий, финалист букеровского шорт-листа-2005, симпатичная, стильно одетая мулатка, вошедшая в десятку самых модных женщин планеты (согласно рейтингу журнала Harpers&Queen) и в сотню самых влиятельных людей Англии (по версии Time), в России осталась невидимкой.

Что:

  Фото: Дмитрий Плисов/Журнал WHISKY; AP
Фото: Дмитрий Плисов/Журнал WHISKY; AP

Сюжеты пересказывать не буду; в конце концов, и «Белые зубы», и «Собиратель автографов» свободно продаются в книжных — и их, ей-ей, стоит купить и прочесть. Скажу только: это изящные, качественные, в хорошем смысле демократичные и мастеровитые книжки. В них есть хорошо сбалансированный, сугубо британский микс серьезности и юмора — в пропорции один к двум соответственно. В них есть острая социальная приправа: красавица-мулатка Зэди Смит пишет о полукровках, турках, евреях, бенгальцах и индусах, живущих под чужим английским небом — и сыплет эту приправу щедро, однако же не перебарщивает; опять же, чувство пропорции… Кроме того, в романах этих есть непонятно откуда взявшаяся у двадцати-с-чем-то-летней девушки мудрость — и житейская, и просто. А еще — добрый, спокойный и чуть ироничный взгляд на вещи; таким сейчас вообще мало кто обладает вне зависимости от возраста и гендерной принадлежности.

Как:

«Гортензия Боуден понимала буквально слова Откровения 3:15: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но так как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Она считала, что «теплое» вообще — это вместилище Дьявола. Ее спасением была микроволновка (это стало ее единственной уступкой современным технологиям: долгое время она не решалась угодить в этом смысле Богу, боясь, что тогда США при помощи высокочастотных волн будут контролировать ее сознание). Она подогревала еду до невыносимой температуры, и у нее всегда были наготове целые ведра льда, чтобы каждый стакан воды, который она собирается выпить, стал “холоднее холодного”. Она носила две пары трусов, как те осторожные люди, которые постоянно боятся стать жертвой ДТП. Когда Айри спросила, зачем она так делает, та смущенно объяснила, что, как только появятся первые знаки пришествия Господа (гром, рев, жуткий грохот), она тут же сбросит грязные и наденет чистые, чтобы предстать перед Иисусом свежей и ароматной, готовой воссесть с ним на небесах. В коридоре у нее всегда стояла банка черной краски, чтобы намалевать на дверях соседей знак Зверя и избавить Бога от лишней работы — зачем ему самому трудиться и отделять зерна от плевел. В ее доме нельзя было сказать ни одной фразы, содержащей слова “конец”, “закончить”, “финал” и т. п., потому что эти слова действовали на Гортензию и Райана как красная тряпка, на которую они набрасывались со своим обычным бредом:

Айри: Я закончила мыть посуду.

Райан Топпс (серьезно покачивая головой): Вот так однажды закончится и жизнь каждого из нас. Так что, Айри, покайся и стань праведной.

Или:

Айри: Классный был фильм. А конец просто восхитительный!

Гортензия: Те, кто ожидает счастливого конца этого мира, горько разочаруются, потому что Он придет и посеет ужас...» («Белые зубы»).

Почему…

…у нас с творчеством Зэди Смит знакомы преимущественно интеллектуалы, англоманы, литкритики и прочие «узкие специалисты»? Те же «Белые зубы» — это ведь самая что ни на есть массовая литература (не в смысле второсортная, а в буквальном смысле), это ведь и есть вожделенный мейнстрим! Так что же они до сих пор пылятся на полке?.. Сдается мне, дело в том, что это чужой мейнстрим. Чужие реалии, чужие имена, чужие культурные коды. Чужие зубы — белые слишком.

Про Зэди Смит хочется загундосить словами попсовой песенки: «Ах, какая женщина! Кака-а-я женщина! Мне б такую!» В смысле — нам бы свою такую: среднее арифметическое между Донцовой и Достоевским.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №2 (2) 31 мая 2007
    Мэров атакуют
    Содержание:
    Власть и тюрьма

    Редакционная статья

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Реклама