Выборный царь

22 ноября 2007, 00:00

Один из популярных трендов в общественных дискуссиях современной России — интерес к недеспотическим, «конституционным» образцам политической культуры и права в отечественной истории. Александр Янов (родился в 1930 году) — историк и социолог, главный исследовательский интерес которого — «европейская» линия российской политической традиции. В начале 70-х он был лишен советского гражданства и выдворен из СССР. С 1975-го преподавал русскую историю и политические науки. Автор ряда монографий и множества статей по истории русского национализма, российской политической идеологии и русско-европейских отношений. В связи с выходом книги «Загадка николаевской России. 1825–1855» (М., «Новый Хронограф») в октябре 2007 года прочел в Москве серию лекций, вызвавших оживленные дискуссии. Наш корреспондент беседовал с Александром Яновым о тех же проблемах, лежащих на пересечении истории и политики

Для меня представляется загадкой само избрание на царство Михаила Романова в 1613 году. Кого тогда выбирал Земский собор: царя Михаила или династию Романовых?

Михаила, конечно.

И ни из чего не следовало, что его сын станет следующим царем?

Это было решение Земского собора, довольно четкое. Люди вышли из Смуты другими: это уже не был народ Ивана Грозного, деморализованный и запуганный. И при следующей передаче власти, в 1645 году, опять-таки Земский собор решал, кто будет дальше царствовать. Теоретически — мог решить и не в пользу Алексея Михайловича. Но уже к концу следующего царствования о Земских соборах, считай, забыли. И наследование власти от отца к сыну либо произвольно — по воле действующего царя — воспринималось как естественное.

То есть традиция самодержавия возникла лишь при царе Алексее в середине XVII века?

Возникла она при Иване Грозном, затем прервалась и при Алексее Михайловиче возобновилась. Правда, вплоть до момента, когда престол занял сын Ивана Грозного Федор Иванович, никто не подвергал сомнению право царя назначать преемника. Потом легитимность такого шага по меньшей мере на полвека была поставлена под сомнение. Уже Годунову, избранному Земским собором, не удалось основать собственную династию. А вот задолго до этого Александру Нев­скому — удалось. Великим князем тогда был старший брат Александра — Андрей Ярославович. У него был ярлык от хана на великое княжение, то есть по тогдашним меркам все было законно. Но Андрей взял в жены дочь Даниила Галицкого (князь, занимавший последовательную антиордынскую позицию. — «РР»). А Александр отправился в Орду и донес на своего брата. Что-де тот породнился с дочерью врага — мол, ненадежный он, хоть и с ярлыком. То есть Александр стал убеждать татар в том, что на владимирском столе сидит изменник, которого надо убрать. И ордынцы эту идею восприняли, ибо за Галицким уже маячила тень его мощного союзника — литовского князя Миндовга. Они дали Александру рать, тот возглавил карательную экспедицию, и в результате Андрей вынужден был бежать с семьей и приближенными в Литву.

 pic_text1

И с тех пор за потомками Невского утвердилась власть в Северо-Западной Руси?

Да. С тех пор династия обрела легитимность — никому и в голову не приходило подвергать сомнению ее право на власть, а со времен Ивана Грозного еще и сакральность. Царь тогда фактически подчинил себе церковь. Она сама породила этого монстра — самодержца Ивана Грозного, внушив ему устами митрополита Макария представление о сакральности царской власти. А Грозный отплатил ей черной неблагодарностью: грабил церковь, издевался, уничтожал ее иерархов, включая первых лиц.

Но ведь отношения Грозного с церковью были довольно неоднозначными…

Конечно. В ранний период царствования огромное влияние на молодого царя оказывал благовещенский протопоп Сильвестр (духовник Грозного, автор «Домостроя», наряду с Курбским и Адашевым активный член «правительства компромисса», которое царь примерно в 1560 году уничтожил. — «РР»). Он держал царя в вечном страхе — в страхе перед Судом Божьим. Говорил ему, что нельзя делать то-то и то-то, а иначе потом будет худо… Ну, Грозный и не делал — то есть не препятствовал «правительству компромисса» делать то, что оно считало нужным. Он даже согласился, чтобы его власть ограничили — и целое десятилетие так и было!

За это время были проведены очень крупные и непростые реформы (местного самоуправления, судебная, военная и др. — «РР»). Они приостанавливались, потом возобновлялись, но в целом удалось сделать многое. Удалось реформировать все, кроме «хозяина». Пока он находился под чарами Сильвестра, все шло нормально. Но потом Макарий нашел возможность оттереть Сильвестра — его объявили еретиком. Для Грозного, в отличие от его деда Ивана III, это было очень важно: христианство, чис­тота православия, как он ее понимал, и т. д. А что касается отнятых у церкви земель, он нередко возвращал их назад за выкуп. Такой был человек — ничем не гнушался. Породил такую степень произвола и нестабильности, какую прежде и представить себе никто не мог…

Грозный вел себя на родине как в оккупированной стране. Впрочем, даже оккупанты такое редко себе позволяют…

Совершенно верно. И уж никакой Лжедмитрий и близко не подходил к такой степени деструктивности!

Кстати, как вам видится период одиннадцатимесячного правления Лжедмитрия I — Григория Отрепьева — с точки зрения традиции власти?

Лжедмитрий тоже был в каком-то смысле жертвой Ивана Грозного. Дело в том, что с тех пор, как в 1570-х в связи с Ливонской войной Россию перестали считать в Европе одним из европейских государств, представление о русском монархе сложилось такое: царь — это восточный деспот и тиран, который может у себя дома творить все что захочет, и никто не смеет поднять на него руку. Так вот, Лжедмитрий пал жертвой этого представления, которое ему внушили в Европе, в Польше, и поэтому никого и ничего не остерегался. Он был уверен, что в России он, царь, может все: хочет — приведет поляков, хочет — заведет тот или иной порядок. Это его и погубило. Но он был, конечно, талантливый человек. Образованный, энергичный, чем сильно отличался от своих предшественников и последователей на русском троне. Он был европейцем по мировоззрению.

Как известно, вокруг его фигуры сложился целый комплекс мифов, утверждающих, что его воцарение было сопряжено с предательством русских интересов. Чуть ли даже не с иноземной оккупацией.

Приехал отряд поляков: это были люди сандомирского воеводы Мнишека (отец Марины Мнишек, невесты Лжедмитрия. — «РР»). Их было несколько сотен человек. Как можно оккупировать страну такими силами? Или хотя бы Москву, где один стрелецкий гарнизон — несколько тысяч человек минимум? Смешно. Другое дело, что поляки вели себя довольно заносчиво, это так. И не очень-то позволяли себя контролировать. Да их и на родине никто особо не мог контролировать, даже их собственный король. Они действительно раздражали местное население, чем и воспользовались противники Лже­дмитрия, сторонники Василия Шуйского.

Теперь, если можно, перенесемся на несколько лет вперед. Смутное время. Русский трон вакантен, хотя претендентам на него несть числа. В частности, рассматривается кандидатура сына польского короля Сигизмунда III — Владислава. В связи с этим: что такое консти­туцион­ный проект Михаила Салтыкова, который вы так час­то упоминаете в своих работах? Салтыков, насколько я знаю, был одним из членов боярской делегации, поехавшей к Сигизмунду договариваться о воцарении Владислава…

Он был главой этой делегации.

Рассказывают — возможно, это миф, но миф показательный, — что он плакал, подписывая договор. То есть воспринимал его как вынужденную меру, хотя и наилучшую из всех возможных.

То есть это был договор?

Да, договор. О том, что на русский престол может прийти католический принц. Но при этом ему придется фактически ввести конституцию. То есть во многом ограничить свою власть: сделать суд независимым от царя, разрешить выезжать за границу когда кто захочет, запретить произвольные аресты… В общем, приезжает католический принц в православную страну, и та старается себя оградить — дабы католик не мог над ней измываться. В этом смысл. Такова была идея Салтыкова — и он убедил бояр, что это хороший вариант, избавляющий страну от внешней — польской — угрозы и позволяющий покончить со Смутным временем. В стране будет легитимный государь и при этом…

…равноудаленный…

Да, не связанный ни с какой боярской группировкой. При этом руки у него до определенной степени связаны. В этом и была суть идеи — связать ему руки.

А как бояре себе это представляли — как договор с конкретным царем или с монархом вообще, то есть сохраняющий свою силу при новой династии?

Не знаю, возможно, там и говорилось что-то о наследнике Владислава, но в принципе это был разовый договор с конкретным царем.

Беседовал Лев Усыскин

Фото: AKG/East News; Наталья Четверикова