Театр с человеческим лицом

Саша Денисова
22 мая 2008, 00:00

В одних театрах ставят классику, в других — пьесы современных драматургов. Но есть театр, в котором играют пьесы, созданные самими актерами, — это Новый Рижский театр. Его художественный руководитель — Алвис Херманис, один из самых интересных театральных режиссеров в мире. Во время Международного театрального фестиваля NET Новый Рижский театр побывал в Москве и показал зрителям советское детство европейского искусства

Урусских, французов, немцев, англичан очень мощные театральные традиции, — говорит Алвис Херманис. — Чем больше рюкзак традиций, тем труднее с ним бежать. Народам с маленьким опытом бежать легче, поэтому самый шустрый и странный в Европе театр сегодня — фламандский. В Латвию же театр принесли немцы. Потом пришли русские — со своей традицией. А между двумя этими огромными глыбами противоречивых традиций пробился на свет нежный цветок латышского театра.

Театр в коммуналке

Херманису нравится делать то, чего он еще не умеет. Поэтому он все время меняется, хотя фирменный стиль есть и у него: старые вещи, хлам, нафталин в сценографии. Комоды, приемники, этажерки — покупают в Швейцарии на блошиных рынках: «Старая вещь сразу вызывает теп­лые чувства. Покажи тумбочку из “Икеи”, и зритель ничего не почувствует, а старый сервант — и сразу воспоминания».

Каждый новый спектакль у Херманиса радикально отличается от предыдущего. В прошлом году на фестиваль NET привозили его «Долгую жизнь»: пятеро стариков — обитателей коммуналки — на глазах у зрителя спали, одевались, ходили, шаркая ногами, жарили мойву, пили лекарства, шили гробовой костюм — короче, жили стариковской жизнью с узнаваемыми, точно подмеченными деталями. Без слов, выходов на авансцену и всего привычного, что есть в русском классическом театре. Играли стариков молодые актеры — когда они вышли на поклон, выпрямившись и сняв парики, у зала был шок. «Они после этого спектакля ходят к врачам и к косметологам. Особенно девочкам тяжело, — говорит Херманис, — не могут обратно лицо “достать”. Быть старым — это физически очень трудно».

 pic_text1

В этом году Херманис привез спектакль «Звук тишины», действие которого происходит в той же коммуналке, но в 1960-е годы, когда старики еще молоды. Действие снова без слов, но с музыкой. «Это как если бы в Риге в 60-е оказалась группа Simon & Garfunkel и дала концерт, — говорит Херманис. — Шестидесятые — последняя попытка человечества достичь счастья коллективно. После быть счастливым можно было только в одиночку. Шестидесятые — последняя ночь лета. Это рассказ о наших родителях».

Под хипповские песенки девушки в цветастых платьях, лакированных лодочках, с бабеттами и волосатые парни с баками, в клешах живут коммуной, ловят радиоволны, учатся целоваться на стеклотаре, влюбляются, дуют молоко из капельниц, видят глюки и хохочут. Херманис подчеркивает: молоко в спектакле — настоящее, коровье, не из пакетов. Многие помнят, что это было за молоко: его варили с марихуаной, пили и были счастливы. И дело не в марихуане, а в чувстве свободы. Музыка была ее синонимом. В спектакле есть момент, когда девушка приоткрывает пластмассовую крышку банки, и Саймон с Гарфункелем начинают петь, закрывает — и музыка смолкает. Это и есть образ 60-х: с закупоренной банки сорвали крышку.

И «Долгая жизнь», и «Звук тишины» состоят из тысяч актерских этюдов. Когда Херманис ставил «Идиота», он отправил их пожить в детском саду. А для проекта, который увидела Мос­ква, — «Латышские истории» — он послал их искать героев среди неприметных «маленьких людей». Актеры пошли в народ и вернулись — каждый со своей пьесой.

Театр в Ираке, в деревне, в автобусе

— Мы искали в трамваях, в подвалах, на кладбищах, в такси, в стриптиз-барах, в армии, — рассказывает актер Гундарс Аболиньш. — По всей Латвии. Получилось 20 рассказов, из них сделали шесть спектаклей. Амплитуда большая: тут и глухонемая женщина, и стриптизерша из «Дольче и Габбана», священник, моряк, шофер автобуса, продавщица круглосуточного магазина, работница птицефермы, таксистка. Мы с этими людьми знакомились, входили к ним в доверие: ведь они должны были рассказать нам очень интимные истории. И все они дали согласие на то, что о них будет рассказано в театре от их лица. Мы даже их фотографии показываем. Среду обитания воссоз­даем. Каждый актер будто входит в тело своего персонажа, начинает так же двигаться, жестикулировать. Мой герой — старый моряк, капитан рыболовецкого флота. Он все время перескакивает с истории на историю — как человек одинокий, стремится все рассказать и держит внимание: слушайте меня, мол! И я понял: так и буду говорить в спектакле. Расшифровал семь часов чистой речи, что-то отобрал. Тут уже Алвис подключился и определил драматургию рассказа.

 pic_text2

— Мой герой отслужил в Ираке и сейчас собирается в Афганистан, — подхватывает Андрис Кейшс. — Когда я ему предложил: «Давай сделаю про тебя спектакль», он сказал: «Я никогда публично ничего не делал, в театр и в эти фигни никогда не играл, немножко стремно мне». И я понял, что театр уже начался. Именно так я и начинаю. Потому что это жизнь.

На премьеру приехали и сами герои, и их друзья и родственники. И зрители больше поздравляли не актеров, а героев. Говорили: как здорово тебя изобразили — как живого! Солдат Андриса очень гордился «собой» — прямо вылитый я, говорил. Хотя двухметрового роста актер Андрис Кейшс выше его на голову. А жена моряка, которого играет Гундарс Аболиньш, наняла микроавтобус, усадила разодевшихся односельчан, а сам моряк надел по такому случаю белую куртку. Бедный Гундарс даже боялся играть: в зале все знакомые героя, его мама — такая ответственность. Про жену был монолог не очень комплиментарный, так она посреди спектакля встала и уехала. Задела ее художественная правда.

Андрис говорит, что «Латышские истории» для труппы стали этапной вещью: «Стало ясно, что искусство — это и есть жизнь. Играя такую роль ты не можешь уйти в сторону. Театр может увлечь актера бог знает куда, и когда тебе стукнет 60, студенты будут над тобой смеяться. Другое дело, когда сохраняешь контакт с жизнью. Это театр для нас, а не ради театра».

 pic_text3

Актерами и авторами у Херманиса стали и бывшие монтировщики сцены Женя Исаев и Антон Замышляев. Режиссер слушал-слушал их истории, и когда они стали рассказывать о своем детдомовском детстве, из этого сделали пьесу. А Женя сыграл еще и историю 87-летней Тамары Альфредовны, которая их в детдоме навещала.

Актеры со своими героями сроднились: кто неделями вместе жил, кто в гости приезжал, а Женя с Антоном Тамаре Альфредовне и сейчас по хозяйству помогают — сад убирают, булки пекут под ее руководством. Бабуля была когда-то массовиком-затейником, привыкла песенки сочинять, и теперь Исаев бодрым старушечьим голосом смешно поет: «Хорошо быть молодым, но и неплохо — старым, если слышишь ты и видишь, и не болят суставы! Хорошо быть молодым, но и неплохо — старым, если ты вообще кому-то нужен, то ты живешь недаром. Да-да!» И рассказывает, как бабушка хвасталась, что висит на турнике. Они попросили ее для них повисеть — мол, надо сфотографировать, а то режиссер не верит. Она говорит: нет, сейчас у меня сердце болит. А позже звонит, говорит: приезжайте, сердце прошло, собираюсь висеть! Десять секунд висела, смеется Женя, мы ей говорили: бабушка Тамара, еще немножко, если что — мы вас поймаем!

В одной из «Латышских историй» женщина-таксист рассказывает, как умер ее муж. Пошли в гости на свадьбу. Он взял и умер от сердечного приступа, а она до конца свадьбы сидела — боялась испортить людям праздник. И после монолога актрисы на сцене включили домашнее видео: реальная латышская свадьба. Все такое размеренное, нудное. А весь зал ждет, когда он умрет: все понимают, что сейчас это случится. Но тут аппаратура подвела, и по второму разу запустили всю эту тягомотину. Зал уже бьется в истерике в ожидании катарсиса. Но пленка второй раз заела. И спектакль получился совсем другой.

В этих историях много юмора и грусти, за­унывности и трагичности. Водитель автобуса с матерком рассказывает, как важно культурно открывать и закрывать двери и 145 человек не угробить, как хорошо на автобусе-гармошке ездить, а не на каком-то двухоснике. И тут же вспоминает свою первую жену — изменницу, всю жизнь ему отравившую. И о себе в конце говорит: пустую жизнь прожил. Ну чем не чеховский герой? Солдат, отправляющийся в Ирак, простодушно показывает зрителю, как его научили мыться литром воды. Смотришь на сцену и думаешь: а ведь он там сейчас так и моется. В лучшем случае. А в худшем — под пули лезет. От такой связи с реальностью дрожь пробирает.

 pic_text4

Гундарс Аболиньш говорит: «Не люблю слово “работать” — на сцене работать нельзя. Играть можно, жить, любить — да, но не работать.

Мы там играем. Как дети. Ведь дети играют всерьез».

Херманис пришел в Новый Рижский театр 13 лет назад, когда залы пустовали. Разогнал старую труппу, оставил лишь несколько актеров, набрал новых и начал ставить спектакли. Его театр занял экспериментальную нишу, где-то между драматическим и развлекательным. Сделали несколько спектаклей для разгона, а потом поставили «Дальше» («На дне»), где актеры со сцены честно говорили о своих страхах. С «Ревизором» уже стали выезжать на Запад, и Запад как-то сразу покорился.

Потом фестиваль NET, который планомерно привозит самые интересные европейские театры, открыл его для России — и Москва влюбилась в Херманиса. Спрашиваю: чем, по мнению Алвиса, отличается латышский театр, ставший неожиданным мировым открытием, от литературоцентричного русского и «визуального» литовского, с его Някрошюсом и Коршуновасом? Как получилось, что Новый Рижский театр возник практически на пустом месте и стал действительно новым, ни на что не похожим?

— Место, где находится Латвия, очень сильное, — отвечает Алвис. — Мы между Европой и Россией. Мы, с одной стороны, немцы: все понимаем прагматично. А с другой — и срываемся, и с душой играем. Играем сердцем, но рационально, не напрягаемся. Мы объединяем европейскую отстраненность с русской эксцентричностью, душевностью — вот такой коктейль.

Театр в прошлом и настоящем

Херманис сам — ходячая отстраненность и душевность. Говорит медленно, сосредоточенно думает, трет лоб, держит такие длинные паузы, что я начинаю волноваться и отзывать вопрос. А он, оказывается, просто ждал следующей — своей же — фразы. Он по профессии актер, даже снимался в России. Сейчас будет ставить в Театре наций рассказы Шукшина с русскими актерами — Евгением Мироновым, Юлией Свежаковой, Чулпан Хаматовой. Говорит, что русские актеры — потрясающие инструменты. Как скрипки Страдивари.

 pic_text5

В его театре нет камня преткновения русского театра — пьесы. У Херманиса связь между актером и героем прямая, без посредничества литературы. Увидел героя — зафиксировал его повадки, как мелодию, присочинил свои темы, лейтмотивы. Герой — не результат художественного обобщения, а реальный человек, как в «Латышских историях», или сумма черт реальных людей, подсмотренных, как в «Долгой жизни».

— В конце нашей работы пьеса все равно появляется, — говорит Алвис. — Просто другим способом. Я знаю, драматурги сильно обижаются, что мы от них избавились: мы сами драматурги, просто вместо ручек и пишущих машинок у нас есть другой инструмент — живые люди и живые типажи. Но я думаю, что у нас не совсем документальный театр. Это просто более рафинированная, художественная ложь.

Поставить пьесу и сделать спектакль, по Херманису, две разные вещи. Текст у него — один из многих театральных элементов, далеко не главный. Спектакль может рождаться из другого — из запахов, из объявлений в газете, в колонке знакомств. Поэтому драматургов ему искренне жаль: писать пьесы — финансово рискованное занятие, драматурги сейчас в основном сочиняют сериалы.

— Шекспир в наши дни тоже, наверное, создавал бы сценарии для каких-то голливудских боевиков, триллеров. А Чехов бы работал на телевидении и писал бестселлеры, — говорит Алвис Херманис. — В XX веке театр являлся важным социально-политическим инструментом.

А сегодня только немцы и маленькие дети верят, что театром можно улучшить общество.

— Почему именно немцы?

 pic_text6

— А немецкий театр всегда имел такую традицию. В отличие от Восточной Европы, где театр больше ориентировался на духовную жизнь человека, в Германии осуществлялся бартер: налогоплательщики платили деньги, чтобы театр им указал, где какие ошибки. В бюргерских городках вместе обедали мэр города, главный врач, пастор и директор театра — это была ячейка общества. И драматурги раньше мыслили идеями, проповедями. А в наши дни кто верит идеям? Время идей сменилось временем простых повествований. И драматургия, и режиссерские театры — это вчерашний день. Я сейчас больше верю в командную работу. Поодиночке можно писать только стихи.

Херманис отправляет своих актеров пожить среди стариков. В детсад. Или вообще — отправляет по всей Латвии искать историю маленького человека

Актеры Херманиса называют себя бандой и гордятся своим коллективным методом. Их театр — расслабленный, легкий и человечный. Он кажется чередой импровизаций. Вот на сцене Гундарс Аболиньш в роли Сони из рассказа Татьяны Толстой по-настоящему печет торт — любовно смазывает его шоколадом, розочками украшает. Тут не блестящая актерская игра, а изящная сноровка домохозяйки. Настоящая жизнь, но не серая бытовуха, а прекрасная, полная ежедневных чудес и трогательных мелочей.

«Драматурги обижаются, что мы от них избавились: но мы сами драматурги. Вместо ручек и пишущих машинок у нас другой инструмент — живые люди»

Новый Рижский театр больше, чем современный русский, работает с советским прошлым. Старые комоды, Соня из 30-х годов, старики — советское прошлое у Херманиса не подвергается переосмыслению. С ним просто встречаешься, и это приятная встреча, как будто вдруг нашел старую дедушкину фотографию. Эта нежная ностальгия очень важна для латышского театра, который вырос из бессловесных эмоций, улыбок, жестов, пластических этюдов и доказал, что сегодня не так уж и нужны пьесы, традиции, сюжет, конфликт, нравственный выбор. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, — так, кажется?» — улыбается Херманис. Именно так.

Фото: Арсений Несходимов для «РР»; архив пресс-службы