Большая нефть

Репортаж
Москва, 30.10.2008
«Русский репортер» №41 (71)
На буровую можно долететь только вертолетом. И то не каждый день. Зато здесь добывают половину российского бюджета. Но понимают это там, «на материке». Здесь же, в Нижневартовске, в Усинске, нефть — это жизнь, по-настоящему тяжелый труд. Только что нефть стоила 145 долларов за баррель и вот уже рухнула до 70. Но какова бы ни была конъюнктура, ее настоящая, справедливая цена понятна только здесь, на буровой

— А если ты там «встрянешь» — на Баянде? Если вертушка вечером не прилетит? Хто тебя вытаскивать оттудова станет? Я — мля? — и строгая начальница смены полетов Усинского аэропорта покачала головой.

Ей в ответ пролаял кудлатый пес — «начальник службы безопасности» аэропорта. Прикинув в уме процент риска и возможные последствия — потерю авиабилета из Моск­вы на теплое Черное море, где меня ждала семья, и вероятность провести примерно полмесяца на буровой в дожд­ливой, сырой тайге, если все-таки «встряну», — я решил: кто не съездил на рыбалку, тот и рыбу не поймал. И снова принялся умолять большого начальника в местном подразделении «Лукойла» дать добро на вылет.

Сажая меня на борт рейсового МИ-8, начальница смены полетов крутила пальцем у виска…

Буровая

Вертушка гулко плюхала лопастями винта где-то над самым моим теменем. Судорожно трясущийся салон был наполнен шумом двигателей и голосами людей. Грузный мужик в вытертых джинсах сунул мне крупную ладонь и проорал в ухо: «Игорь! Буровой мастер! На мою буровую летишь?» Выходило, что я действительно летел на его буровую. Мужика из Усинского филиала буровой компании «Евразия» звали Игорь Наприенко, и он оказался самым главным начальником на Баяндинском месторождении, где «Евразия» по заказу «Лукойла» уже основательно «забурилась» — установила саму вышку, поставила вахтенный поселок и подвела всю нужную инфраструктуру. Игорь в нефтянке 9 лет, мастером бригады — 4 года. 36 буровиков из его бригады № 1 плюс еще десяток душ — эмчеэсовцы, трактористы, инженеры, повара — все они «ходили под Наприенко». Он здесь и папа, и мама, и строгий директор, и милиционер и… в общем, мастер буровой бригады.

— На моей вахте запрещены пожары, пьянство и секс. Вахта — две недели. Потом хоть потоп… Кто не выдержал, «за кукушку на вертушку» — и до свидания! Один раз мои повара после праздника накосорезили — про обед буровой бригаде забыли. Всех выслал с площадки к… матери. Пусть ищут такую работу в другом месте! А работа хоть и тяжелая, но вполне прилично оплачиваемая. За год рядовой вахтовик может нарубить около семисот тысяч деревянных. Сам я с Ухты (ух ты!). В бригаде есть мужики с Инты, Воркуты, Усинска. Все свои — сибирские ребята.

Вот как складываются сутки на Баянде: 12-часовую смену оттрубил, поел, поспал — и снова на буровую площадку на полсуток. Это вечный конвейер, который нельзя приостановить ни на минуту. Все здесь — за длинным рублем. Все хотят заработать и пашут и в жару, и в мороз. Так называемый карантин наступает только при температуре –41 °С и при силе ветра 25 м/сек. Развлечений мало. Ни кино, ни бани. Есть походный душ и DVD. Винтокрылые борты с продуктами, прессой и всяким барахлом для геофизиков прибывают по средам. Встречают, провожают. И так две недели подряд в режиме полуавтомата.

— Че, два раза повторять? Смена, мля! — на зычный голос бригадира отозвались дробью прохаря по дощатому настилу. Стук, стук, стук. — Все? Ну-ка расписались за безопасность! Давай, с богом! Я на связи на втором канале! Ой, что там насчет вертушки? Будет? А то корреспондента ложить спать негде! В тайгу на ночлег пойдет, к росомахам…

Девять темных спин в измазанных солидолом и буровой жидкостью спецовках исчезли за елками. За их верхушками маячила макушка буровой вышки. Хлопнув себя по ляжке толстым «журналом безопасности», бригадир потянулся с хрустом, крякнул от удовольствия, вдохнул таежный кислород:

— Ну? Идем, что ли, на вахту посмотрим? Че они там вчера накосорезили? Забуриться не смогли, зажали инструмент, мля…

Десять часов назад на буровой вышел досадный технический прокол: оператор, управлявший процессом бурения на пульте, чего-то не рассчитал и «засадил» буровое долото в крепкий грунт так, что «ни тудой — ни сюдой». Пока шли по дощатым мосткам через поселок вахты, заставленный аккуратными одинаковыми вагончиками, Игорь рассуждал вслух: «Разумеется, на четыре километра вглубь не заглянешь, но по звуку же можно определить, что что-то не так! Мы ведь вообще-то по звуку и работаем! Вот как мотор автомобиля слушаешь — если он воет, значит, что-то не так. Эти же… засадили инструмент в самую… Эх! Теперь вот ремонтников вызывать! Сами не вытащим!»

Инциденты наподобие «зажатия инструмента» неминуемо случаются на любой буровой. Чуть долото не туда направили: полградуса влево, слегка «пережали», дали вместо рассчитанных десяти тонн нагрузку в двадцать — и сломалось долото… Только спецмагнитом и достанешь. Не уследили за давлением в скважине — и нефтяной столб, разгоняемый 400 атмосферами, вырывается наружу, раскурочивая саму скважину и обдавая всех на площадке нефтью, от которой ох как трудно отмыться! А штрафы экологам? А потерянное время? А простой бригады — никем не оплачиваемый?

— Пожары бывают?

— Брат, ты чего? — Наприенко аж передернуло. — Не дай бог! У меня такого не бывало, — буровик подошел к сосновому стволу и постучал по дереву. — И вообще взрывы-пожары очень редки. Нет, ну в нефтянке всякое случается — пресловутый человеческий фактор: замыкание электричества или искра в скважине во время выброса метана, к примеру... Не уследили… Чтобы этого не было, наша буровая обвешана датчиками, срабатывающими на появление газа. За их работой следят и сами буровики, и штатные сотрудники МЧС, прикомандированные к моей бригаде. Я вообще по безопасности очень строго требую. Мы здесь финансово заинтересованы, чтобы никаких проколов, ЧП, пожаров не было. Газовая сирена завыла — все с буровой вон! Отошли на островок безопасности, специально оборудованный в тайге, и на связь с МЧС немедленно! Раз за время вахты — учения. Как в армии!

— Мальчики! Борщечка свеженького идите пробуйте! — послышалось откуда-то сверху.

Прямо над нами, эротично качая пышным бюстом, затянутым в белый передник, шикарно улыбалась повариха Валентина, хозяйка «Райского уголка» — столовой. «Борщечок» был хорош, так же как и мясо «с подливочкой». Задумчиво глядя в окно на лениво шумящую тайгу, Наприенко неторопливо ел, что-то вспоминая и солидно покашливая. Время от времени он кому-то небрежно кивал, с кем-то здоровался за руку и желал «прият­ного аппетита». За столом мы сидели вдвоем, больше к нам никто не подсаживался — видимо, стеснялись прерывать беседу старшего начальника с залетным коррес­пондентом.

— До 99-го года был развал. Перестройка эта… мать ее… Люди уезжали табунами. Усинск вымер на две трети. Кто не мог уехать, перешел на подножный корм. Смешно сказать — ездили в соседние колхозы, в чужую область морковку собирать! Я тоже ездил. Грибы-ягоды собирали, охотились, тайгой кормились. Воровство, криминал, наркота… девки помоложе уезжали в Вартовск (Нижневартовск. — «РР»), там бордели были и до сих пор есть. Растаскивали все, что можно было унести — до последней железяки. Заглохло все. Никакой дoбычи, никакой нефтяной разведки. Геологи с геофизиками никому были не нужны — тоже морковку собирали. «Лукойл» пришел — все возобновилось. И разведка, и дoбыча, и заказы, и вахты. На буровых вкалывают и наши па­цаны, и башкиры, и татары, и даже наемные бригады из Азербайджана. На всех хватает. Пашем, короче…

На буровой площадке оператор Олег, что «зажал» намедни инструмент, сокрушенно качал головой:

— Нечего нам тебе показать, корреспондент! Вишь, какая херовина. Простаиваем…

— Нефть-то есть?

— С этим порядок, попали куда надо. Вообще бурение — это лотерея. Бывает, геологи своим инструментом промеряют, скажут: здесь есть нефть. Мы, стало быть, зайдем, забуримся, а нефти — две капли. Значит, попали «на крыло месторождения» — там нефти мало.

Железный пол вышки ощутимо вибрировал подо мной. Косой колючий дождик то яростно припускал, то останавливался, давая волю неожиданному солнцу. Трое рабочих перегородили пространство за створом распахнутых ворот массивной страховочной цепью (чтобы я не свалился с буровой в болото) и, подцепив крюком тяжелую шарошку бурового долота за «уши», осторожно тащили железяку в угол, где лежали такие же «ушастые» чугунки.

«Фотограф! Твою мать… Без ног останешься! Уйди добром!» Со скрежетом и громким щелканьем раскрутив буровой ключ вокруг оси долота, осторожно отделили огромные челюсти, развели в стороны. «Тащи!!!» Принялись за работу все разом — каждый тащил и тянул, каждый напрягался и норовил закончить быстрее. Скрежет, лязг, грохот, визг металла… Мелкая дрожь железа под ногами. Там, под полом, метров десять черной пустоты, а под нею — километры самой скважины, в которую нужно было загнать новое долото с «наращенным» алмазным наконечником.

Наконец длинная, бурого цвета тяжеленная свеча заползла нехотя по железной «горке» на площадку, приняла вертикальное положение и, повинуясь легким толчкам шести рук в измазанных буровой жидкостью голицах, замерла. «Осторожно!» И тут же разбежались в стороны, отскочив от качающейся пятисоткилограммовой громады. «Крепи!» Металлическое щелканье челюстей ключа, стук, грохот и еще что-то про чью-то мать…

— Почему Ми-26, а не Ми-8? Не понял! Але, мля! Садиться не будет? Что обеспечить? Ах, принять контейнер… — хитро улыбнувшись, Наприенко прохрипел: — Коррес­пондент, мля, жить здесь остаешься? Ми-8 нету! «Корова» летит, но без посадки.

Колючая масса песка, поднятая в воздух винтами огромной машины, мгновенно забила мне рот и глаза. Тугая волна ветра встала непреодолимым барьером, сорвала с меня шапку, капюшон и надула куртку, как парус, не позволяя сделать и полшага вперед. Сгибаясь пополам, ко мне бежал человек в красной каске, пряча лицо от беспощадного, острого, как битое стекло, песка. «Назад! Уйди! Снесет!» Подойти к месту сброса контейнера с оборудованием для геофизиков, где ждали, прижавшись к земле, такелажники, я даже не пытался. Зажмурив один глаз и прижав второй к видоискателю камеры, кое-как спрятав лицо от песчано-воздушной струи, я снимал практически вслепую. Замер экспозиции по небу, легкий наклон горизонта. Гудящая машина, как назло, сливалась с силуэтом буровой. Я опустился на колени, чтобы «поднять» вертолет, «оторвать» его от вышки. Ждать… еще… Наконец корпус «коровы» развернулся и медленно прошел по-над буровой, забрасывая песком такелажников. Глухой стук удара в землю, тугая масса воздуха обдала жаром сверху и — где-то высоко в небе рокот удаляющихся винтов.

Снова вышло солнце. Стукнула дверь вагончика, на крыльце показался гигантского роста человек. Голый торс, папироса в зубах, тертые камуфляжные штаны. Покрутив бритой, огромной, словно котел, башкой, гигант затянулся «Беломором».

— Дядя Коля! Шагом марш в курилку! Пожароопасность нам создаешь, — насмешливо крикнул буровой мастер.

— Иду… — послушно пробасил Коля.

Постепенно курилка заполнилась нефтяниками. Неспешно курили, «терли» байки, обсуждали сегодняшнее меню и вчерашнее происшествие на буровой. Через несколько минут перекур закончился. Наприенко объявил: «Смена, мля!»

Ми-8 все-таки прилетел. Разгрузившись и забрав меня с месторождения, вертолетчики милостиво разрешили мне фотографировать из кабины. Я смотрел на редкую тайгу, расстилавшуюся внизу, на тонкие стрелы тропинок, на маленькие озерца. Почему-то они казались мне черными.

Усинск

«Больше усинской нефти Родине!» — обшарпанный лозунг на обшарпанной бетонной ко­робке. Мимо лозунга, как будто бы демонстративно не замечая ни сам призыв, ни унылый пейзаж с дождем, шла пара слепых. «Вы журналист?» — прямо из-под ног выросла старушка. «Из какого издания? А-а-а… Из Москвы? А вам нравится Усинск?»

Честно говоря, конкуренции с Флоренцией Усинску, конечно, не выдержать. Ни по архитектурным показателям, ни по уровню жизни. Вокруг безрадостное кондовое наследие «совка» — безликие серые бетонные бараки типового проекта со слепыми квадратами окон. В кафе — непрекращающийся вечер «для тех, кому за тридцать». На окраине города стоят списанные в утиль вертушки полярной авиации и старая выпотрошенная «Тушка». Это — детская площадка. На ней ни души. На «Тушке», выкрашенной в красно-белые корпоративные лукойловские цвета, надпись «Лукойл-Коми». Это единственное упоминание о присутствии здесь самой крупной частной нефтегазодобывающей компании России (если не считать самого офиса «Лукойла» в центре Усинска).

«Че, два раза повторять? Смена, мля! — на зычный голос бригадира отозвались дробью прохаря по дощатому настилу. Стук, стук, стук. — Все? Ну-ка расписались за безопасность! Давай, с богом! Я на связи на втором канале! Ой, что там насчет вертушки? Будет? А то корреспондента ложить спать негде! В тайгу на ночлег пойдет, к росомахам…»

Как мне объяснили, такая нарочитая скромность — часть политики компании: нефтяники не хотели раздражать местных жителей, контакты с которыми в конце 90-х были сильно осложнены. Тогда Усинск голодал. Казалось, безнадеге и депрессии не будет конца: ели бродячих собак, пили все, что горит. Мне рассказывали о бесплатных самолетах, которые компания отправляла из Усинска в Когалым, Самару, Волгоград и Пермь, где уровень жизни был намного выше, а безработица — намного меньше. При помощи такого необыкновенно прямого «пиара» нефтяники словно хотели сказать населению Усинска: «Вы тоже будете жить лучше, потому что это в наших интересах».

«До 99-го года был развал. Перестройка эта… мать ее… Люди уезжали табунами. Усинск вымер на две трети. Кто не мог уехать, перешел на подножный корм. Смешно сказать — ездили в соседние колхозы, в чужую область морковку собирать!»

Постепенно закрепившись и наладив хрупкий диалог с местными, москвичи начали работать. Качать нефть, цены на которую на мировых рынках взлетели до небес. С этих-то безумных денег и началось постепенное оживление Усинска — бывшего маленького нефтяного поселка на реке Усе. Впрочем, если быть абсолютно точным, сам поселок так и остался у реки — в двадцати верстах на восток. Он носит красивое и какое-то очень теплое имя Парма.

«Фотограф! Твою мать…  Без ног останешься! Уйди добром!» Со скрежетом и громким щелканьем раскрутив буровой ключ вокруг оси долота, осто-рожно отделили огромные челюсти, развели в стороны. «Тащи!!!» Принялись за работу все разом — каждый тащил и тянул, каждый напрягался и норовил закончить быстрее

Две женщины неопределенного возраста меланхолично топтались возле пустого и широкого, как взлетная полоса авианосца, причала.

— Вас как зовут?

«Меня Фанзур зовут. В нефтянке работаю. Где именно — не скажу, потому что я «по безопасности» там. Меня дядька после армии туда устроил. Дом этот не мой — я его снимаю. Жизнь в Парме херовая. Это у вас там в Усинске жизнь офигенная»

— Так зовут все… Евдокией зовут… да Татьяной тоже зовут… Мы с Мутного Материка…

Как оказалось, Мутный Материк — название реально существующего поселка, находящегося в 176 км от Пармы вниз по Усе. Тетушки там родились и прожили всю жизнь, работая скотницами в местном совхозе. Точнее говоря, совхоза-то нет, а скотина осталась. Значит, и скотницы тоже. В Парму Евдокия и Татьяна ездили за продуктами. Сейчас «очень сильно» ждали катер, чтобы вернуться домой. Катера не было с самого утра… В поселке всего две-три улицы. На одной, повиснув на заборе возле покосившегося дома, стоит и курит парень.

— Меня Фанзур зовут. В нефтянке работаю. Где именно — не скажу, потому что я «по безопасности» там. Меня дядька после армии туда устроил. Дом этот не мой — я его снимаю. Жизнь в Парме херовая. Это у вас там в Усинске жизнь офигенная (парень решил, что я из Усинска). А еще лучше — в Вартовске! Туда надо ехать.

И я поехал. Домой. В Москву.

Фотографии: Дмитрий Беляков для «РР»

Новости партнеров

«Русский репортер»
№41 (71) 30 октября 2008
Кризис
Содержание:
У вас есть шанс

От редакции

Фотография
Вехи
Репортаж
Культура
Портфолио
Культура
Путешествие
Фотополигон
Реклама