... и о погоде

Репортаж
Москва, 28.05.2009
«Русский репортер» №20 (99)
Корреспонденты «РР» провели неделю на труднодоступной метеостанции

Майя грустит со стаканом чая в руке и смотрит в окно — черная челка на глазах, коричневые точки веснушек. Григорьич взял ружье и ушел бродить по лесу. Придет, сварит себе ужин и будет слушать Led Zeppelin — в печке трещат дрова, у ног спит собака, кот сбежал на чердак. Таня изо всех сил ждет гостей, готовит обед, смеется каждой шутке, бегает на площадку снимать показания, передает их в центр. Коля, ее муж и начальник станции, бредет 10-километровым маршрутом, чтобы измерить высоту воды и скорость течения двух речек — Кепины и Котуги — и мечтает об Антарктиде. Здесь, в 120 километрах от Архангельска, меняются только показания измерительных приборов. Нет ни новостей, ни политики, ни людей. Но где больше одиночества — здесь у них или там у нас? «Бадан-пять! Я Бадан-пять, примите данные!» — говорит по связи Таня, а вслед летит в Гидрометцентр со всех побережий: «Бадан-18», «Бадан-29», «Бадан-14». Труднодоступных метеостанций в России сотни, на каждой служат по три-четыре метеоролога. Они как жители скитов отдаленных монастырей, только бог здесь у каждого свой.

Бадан

— Сто десять — тридцать четыре — сто десять — три­дцать четыре — двести десять — сорок восемь — двести десять — сорок восемь — как приняли? — прием! — как приняли? — прием!

Григорьич, старший метеоролог труднодоступной станции Кепино, крутит ручку японской рации, пытается передать данные. Связи нет. Вырываются чужие голоса: «de la Maria»… «имеются исповедальни»… «сейчас они возбуждены?»… «по-моему, да»… «и в этом сложность сегодняшнего кризиса»…

— Бадан, я Бадан-пять! — снова пытается Григорьич. Нет ответа. Слышно, как прорывается к центру другая метеостанция — «Бадан-14».

— «Бадан-14» — это полуостров в Баренцевом море, мыс Микулкин, я там работал... Молодежь трудно сейчас зазвать на Микулкин. Только динозавров вроде меня. Простор, свобода, тундра, море, — Григорьич разводит руки в стороны, как крылья. — Вертолет туда только раз в год прилетал. На триста километров ни одной живой души: оленеводы в мае приходят, и ты рад им не знаю как! А остальное время — только медведи. У нас там специальная лестница была. Если что, успеваешь по ней забраться на крышу и — сиди жди. Ничего не боится. Хозяин и все.

В северном управлении Росгидромета 39 труднодоступных метеостанций. И все — «Бадан».

— А что это значит?

— Никто не знает.

Таежная гидрометеостанция Кепино появилась в 1947-м. Сегодня на ней служат четверо: молодые Таня Фомина и Майя Агуреева (метеорологи), старожил Александр Григорьевич Прилучный (гидрометеоролог) и Коля Фомин (гидролог, начальник станции и Танин муж). Каждые три часа у метеоролога «срок» — нужно выйти на метеоплощадку, записать температуру, давление, влажность, скорость ветра, высоту облаков и передать все в Архангельск. Каждые три часа — по Гринвичу — все метеорологи мира выходят на свои метеоплощадки. Метеорологи шутят: ни у кого нет столько «сроков».

Тихо. Падает снег. Разрывается карельская лайка Берта — рвется с цепи куда-то в сторону реки. Там идет человек. Это геолог. Берта думает, что гости существуют для того, чтобы их кусать. Мелкие снежинки блестят на солнце: солнечный луч весь наполнен блестками.

Под этим снегом, под низким небом стоят три домика и метеоплощадка — огород, на котором растут градусники и антенны. Из домика выходит Таня. На ней валенки и бушлат. По бушлату рассыпаются длинные светлые волосы. Таня идет на площадку.

Вокруг тайга, слияние рек Кепины и Котуги. Месяцами человека не увидишь. Банька — свежий сосновый сруб. Зайдешь — обдаст с головой запахом сосны. В другом домике библиотека: там пахнет старыми книгами и связью времен. В старом книжном шкафу, на столах, на полу — книги, журналы, опять книги. Карл Маркс — 1954-й. «Наука и жизнь» — 1990-й. «Катера и яхты» — 2006-й. Все кончится, все пройдет, останется только погода.

Таня

Она не любит плохую погоду. Она любит солнце. Чтобы светило в ее смену. Но сегодня солнца нет.

— А что тебе надо? — удивляется Григорьич. — Хорошая погода! Снежок слабый, облачность высокая, ветра нет.

Но Таня огорченно качает головой. Ей 21, она из Новосибирска. В училище ее специально готовили для работы на труднодоступных метеостанциях.

— Мои друзья не понимают, как я могу тут жить, — говорит Таня. — А я им говорю: мне нравится! Жалко только, что все уезжают. Привыкаешь к человеку как к родному, а он раз — и нету. Анька уехала… Теперь вот Майя. Уезжает в отпуск, а вернется или нет — сама не знает.

— А ты бы хотела поехать на другую станцию?

— Я бы отсюда никуда не уезжала. Летом красиво, зелень, вода. Можно посидеть, полюбоваться. Долго, конечно, не посидишь, но у меня костюм противомоскитный есть. А зимой, когда мороз сильный, звезд так много!

— Больше, чем в Новосибирске?

— Ну, я не знаю! У меня там не было времени на звезды заглядываться!

Пора передавать погоду. Таня выходит на связь. «Бада-а-ан — Бадан-пять!» Но ее не слышат.

— Я ее слышу, а она меня нет… — переживает Таня. — Грустно, когда не слышат…

Если не слышит центр, помогают другие. «Бадан-восем­над­цать, Бадан- восемнадцать — Бадан-пять! Погодку примите!»

— Что в тебе самое главное?

— Правда. Я очень люблю правду. И сама всегда говорю только правду. Я считаю, что так все проблемы можно решить.

— Что ты хочешь изменить?

— Я не люблю изменений. Мне нравится просто жить.

На Тане домашний очаг. Она все время готовит. Все время ждет гостей. А когда приезжают, кормит, развлекает разговорами, выспрашивает новости, смеется их шуткам.

— Когда я совсем одна остаюсь, мне тут так тоскливо становится, — признается Таня, замешивая тесто. — Наваришь, напаришь на всех — и идешь собакам вываливаешь!

Редкий кулинарный дар — печь пирог из сухого пайка. Мука, сахар, сода, яичный порошок, банка варенья.

— Ты была бы другим человеком, если бы не выбрала эту профессию?

— Совершенно другим. Даже не знаю, где бы я сейчас была. Я о жизни вообще не задумывалась, веселилась и все. А стала жить одна, без родителей, без старшего брата, стала сама зарабатывать — появились совсем другие взгляды на жизнь. Здесь есть время для размышлений.

— А так бы не думала?

— Думала бы, но совсем другое. Я ехала сознательно, понимала, что меня ждет. Но когда приехала, все оказалось гораздо лучше. А многие просто не понимают, куда едут. У нас была девушка в училище, она всем уши прожужжала: поеду, заработаю на машину, куплю себе шубу и уеду. Это вообще бред. Нам вот оклад повысили — 3200!

В Таниной с Колей комнатке печка, шкаф и две железные кровати. Свадебная фотография на тумбочке: Коля в костюме, Таня в голубом платье до колена. Чтобы пожениться, они поехали в Архангельск. Взяли справку, что работают на труднодоступной метеостанции. Подали заявление в ЗАГС. В тот же день их расписали. У них было только одно романтическое путешествие — обратно на метеостанцию. До Тани с Колей в Кепино тоже жила семья метеорологов. Они продержались 20 лет.

Приехали буровики, поселились в ста метрах от станции: «Нам тут на карьер ездить близко». Метеорологи обрадовались: соседи! Буровик Миша с глазами мартовского кота крадется мимо нас, хочет подключить метеорологам телевизор.

— Тань, тебе телевизор нужен?

— Не надо!

Посрамленный буровик уходит. По радио начинаются новости. Таня тут же меняет волну.

— Ты петь-то будешь или нет? — спрашивает она у приемника.

— Много компаний могут распасться из-за кризиса, — изрекает он.

— О! — удивляется Таня. — Кризис!

Коля

Коля — неразговорчивый молодой человек. У него есть Таня, метеостанция, речки и гидрологические посты. Десятикилометровый маршрут он обходит один. Когда возвращается, у него другие глаза. Светлые. Реки во льду и лес в снегу дейст­вуют очищающе.

— Осенью волки собаку у Григорьича съели, — Коля идет один, впереди меня, хотя места на тропинке хватает на двоих. — Еще раньше прямо с будкой собаку утащили. Потом их отстреляли…

До первого поста три километра по речке Котуге. По льду идти легче, чем по лесу. С обеих сторон нависают деревья, из леса торчат кривые черные руки лиственниц.

— Завтра еду в контору, — планирует Коля. — Мне «Буран» нужен, сани. Наш «Буран» старше меня, 25 лет для «Бурана» — смерть.

Коля с детства любит рыбалку, потому и гидрологом стал. От такой рыбалки, как здесь, в Кепино, он уезжает только на сессию в Питер — учится на геоэколога. Выучится — станет проверять предприятия, большие и маленькие. «Алросу», например.

— А тебе будет интересно?

— Думаю, да. Я не люблю грязи.

Бревенчатый домик первого гидропоста притулился у самого берега. Дверь подоткнута палкой. Внутри — деревянный стол, на столе самописец пишет уровень воды. Крыша пробита, под столом трухлявый матрас. На стенах — наскальная живопись метеоромантиков. «Пусть всегда будет солнце! 11.2008». Это Майя. «20 июля 98. Ливень. Сижу жду. Идиот!» А это был тут один. Морально неподготовленный.

Коля закрывает дверь, качает головой, глядя на берег, развороченный вездеходом. Начальником станции в 24 года быть трудно. Хочется романтики, а тут проблемы, которые надо решать.

— Я бы ходил по этим рекам целыми днями, а кто дизель заведет, кто солярку привезет? — бубнит Коля.

До следующего поста еще три километра.

— Не жалеешь, что уехал сюда?

— Нет. Сейчас работал бы где-нибудь в Москве в охране. Мои друзья из Алексина — всегда пьяные, половина сидит. Не думаю, что из меня было бы что-то лучше. И еще, я никогда не поступил бы в вуз, если бы не приехал сюда.

— А что тут самое трудное?

— Привыкать. Я первое время по две-три недели ни с кем не разговаривал. И люди одни и те же надоедают. На одной метеостанции кому-то из молодых даже морду набили.

Лес сменяется полем, поросшим молодыми елочками. Это старый аэродром. За полем дома, но там давно никто не живет. У крайнего дома могила. Здесь похоронен гидролог. Он был последним жителем деревни, умер в феврале 1977-го. Нашел его несколько дней спустя Григорьич, такой же молодой тогда, как Коля сейчас: понес гидрологу телеграмму. Яркую синюю куртку на снегу увидел издалека. Инсульт случился, когда гидролог колол дрова. Рядом никого не было.

У дома есть крыша и печка, но нет окон и дверей. Вместо пола — обломки кирпича вперемешку с песком, в них затесалась газета «Правда Севера» от 14 августа 1956-го. Там про колхозы и надои. Про председателя, который из-за дождей не убирает хлеб.

— Что ты думаешь о жизни?

— А что думать? О жизни думают, когда она заканчивается.

— У тебя, наверное, мечта есть?

— Я хочу попасть на станцию «Восток» — в центре Антарк­тиды. Я слышал, там живут девять мужиков, но женщин туда не берут. Тане придется меня ждать.

— Зачем тебе это?

— Хочется пройти через испытание, попробовать себя в экстремальных условиях. Я для этого и ехал: понять, смогу ли я в одиночестве на краю земли пережить эту зиму? А оказалось, зимой главное — чтобы теплая печка была.

Коля уходит далеко, к берегу реки. Оттуда хорошо видны все пять домов и могила. Никакой тоски. Покой. Коля молча пишет цифры. Он не испытывает потребности разговаривать.

Майя

— Я хочу тыкву, я очень хочу тыкву, я уже недели две о ней думаю, и нигде нету, и кому ни расскажешь, никто даже никогда не ел! А я хочу тыкву! Приеду — буду первым делом есть тыкву! — Майя стоит посреди заснеженного леса. Огромные валенки до колена, здоровенный мужской бушлат поверх тельняшки.

— А как ты ее приготовишь?

— Я разрежу пополам, вытащу семечки, потом с двух половинок все выскребу, сделаю тыквенное рагу, а из кожурки что-нибудь вырежу.

Майя приехала из Ростова-на-Дону. Валенки в первый раз увидела здесь.

— Какое время года ты любишь в Ростове?

— Весну, лето, осень. Зимы настоящей там нет. А здесь есть. Прямо как в стихах.

— Зачем ты сюда поехала, Майя?

— Просто представилась возможность — ну, когда еще в жизни получится поехать на Север, поработать на станции, в лесу, и чтоб такая атмосфера? Я так долго не знала, ехать или нет, что друзья уже перестали об этом думать. И тут собралась. Перед отъездом мы еще в кино сходили. Грустный фильм, «Нирвана». Потом чуть не опоздала на поезд. Я всегда везде опаздываю.

— Ты не плакала?

— Нет. Кто-то из друзей плакал. Может, я какая-то черствая. А может, так и надо? Два дня в поезде, приехала в Архангельск — сразу в управление. И через три часа на вездеходе на метеостанцию. С воздушными шариками…

Майя занималась горным туризмом, ходила в походы, побеждала в соревнованиях. Как будто все куда-то бежала, бежала и вдруг стукнулась лбом о стену. И никак не может понять, что произошло. И поэтому все время грустит. И мечтает пойти на Эльбрус. Но ее команда уже ушла без нее. Майя не смогла выехать в феврале: если работаешь на таежной метеостанции, ты себе не хозяин.

— Главное — пережить начало. А потом уже входит в привычку. Таня с Колей в отпуск уехали, мы с Александром Григорьевичем вдвоем остались, никто не приезжает. Я стала много думать и писать. А потом Таня с Колей приехали и буровики появились, у меня даже глаза разбежались — столько народу… Да, я мало разговариваю. Мне нравится смотреть на людей. В принципе, они разные, но они одинаково разные.

— Во что ты веришь?

— В доброту людей.

— Не боишься разочароваться?

— Если я верю, как я могу думать о разочаровании?

— Ты считаешь, люди вокруг — добрые?

— Да.

Друзья написали Майе письмо. Отправили к Новому году — пришло 13 февраля. Буровики привезли. Майя выбирается из леса на лед реки Котуги. Дело идет к вечеру. Небо и снег вокруг становятся серыми, безжизненными. Она хлопает рукавами бушлата, как крыльями. Словно маленький, еще не научившийся летать птенец.

— Какие-то мелочи становятся ценными, которые иначе было бы не понять. Недавно баню топила: воду носила и вдруг — в городе мне бы это в голову не пришло — чувствую, что давно я как-то в ладоши не хлопала! Встала, похлопала, легче стало. Бывает, плохие мелочи начинают всплывать, о которых тоже не подумала бы. Начинаешь думать про отношения с близкими, в городе все времени не было, а здесь — то они мне привет передадут, то я им. У меня брат маленький, я как-то времени не находила с ним общаться. А теперь позвонила, поговорила с ним…

— Где человек более одинок: в городе или на метеостанции?

— Наверное, в городе. Там все идут — в асфальт смотрят, никто никого не видит. Здесь не одиночество — уединение. Одиночество негативное, а уединение позитивное. Начинаешь задумываться, взрослые мысли приходят в голову.

— Какие?

— Ну, что надо что-то делать всерьез. В моем возрасте вроде все в институте учатся. А я вот не знаю, куда мне поступить. Я хочу и путешествовать, и музыкой заниматься, у меня столько идей, что лучше не задумываться. Хорошо вроде: есть выбор — выбирай. Так нет! Чтобы нравилось то, что делаешь, нужно быть в гармонии с собой…

— Ты смотрела мультики про пчелу Майю?

— Да, она такая любопытная.

— Она на тебя похожа?

— Да. Ей иногда говорят: не набирай много, будет трудно нести. А она: нет, я наберу самый тяжелый кувшин! И потом не может лететь.

Майя сфотографировала деревянный столб во дворе так, что он стал похож на виселицу. Григорьич снимок похвалил.

9 утра. Новый день. Майя проснулась. Сказала всем «доброе утро». Надела валенки. Через минуту уже на площадке. Посмотрела термометры на снегу. Открыла шкаф. Снег скрипит. Солнце яркое. Утро чудесное.

— Майя, что ты больше всего в своей работе любишь?

— Вот идешь ночью на «срок» — все спят. Но ты знаешь, что тысячи человек во всем мире передают сейчас погоду — и от этого тебе приятно. Если встанешь в 10 утра и начнешь есть, то как-то не задумываешься, кто с тобой одновременно ест. А тут совсем другое. Единение.

— А когда ты считаешь, что день — хороший?

— Ну, вот когда солнце! Как сейчас! А еще: если получится по рации как-то неформально пообщаться, я буду ходить целый день и улыбаться. Даже что-нибудь банальное: просто цифры не расслышали… Повторишь — и все равно приятно.

Майя заходит в дизельную, нажимает кнопочку, и аппарат начинает преобразовывать 24 в 220 вольт. Теперь в рабочее помещение: достает из маленького приборчика лист миллиметровки.

— Это барограф. Здесь каждый день надо делать засечку, чтобы смотреть примерно, когда сутки начались. Мы смотрим и сравниваем, как линия идет. Вот видите, все правильно: растет.

Майя включает рацию. Там звучит морзянка, передает «Бадан-1».

— Бадан — Бадан-пять — прием!

— Бадан-пять — Бадан — прием!

— Доброе утро! Двести двадцать четыре — полсотни шесть — сто девятнадцать семьдесят пять — два ноля четыреста один — сто десять восемьдесят один — двести десять девяносто восемь. Как принимаете? Прием!

— Принято, Бадан-пять, принято, всего доброго, до связи!

Коля уехал с буровиками на жужжащем гусеничном вездеходе. Таня переживает.

— Майя, спроси, нет там сообщения? — просит она.

— Бадан, Бадан, есть для нас сообщение?

Сообщения нет. Таня чуть не плачет.

— Ты любишь его, Колю?

Смотрит так, будто перед ней марсианин.

— Конечно!!!

Григорьич

Коли нет, поэтому Григорьич идет мерить уровень воды сам. Отвязал собаку. Найда скачет, довольная. Григорьич идет по широкой дороге, оставленной вездеходом.

— Я вообще дорог не люблю, тут ничего не увидишь. Птицы, животные стараются от дорог подальше — волки любят по дорогам ходить. Ночью рыскают, днем лежат. Раньше они никогда нам зла не делали. А потом появился у нас егерь, стал капканы на них ставить — за премию. Волки обозлились, и пошли собаки в расход.

Он поднимает руку и отряхивает снег с наклонившегося ствола дерева. Ствол распрямляется и уходит вверх. Чуть дальше по дороге муравейник — с табличкой, что наблюдается 40 лет. Ее поставил лесник, Борис Григорьевич, БГ.

— Тут бор есть, БГ назвал его Гришин бор. В честь моего отца. Даже табличку повесил.

— Это приятно?

— Ну, как бы да… Не думаю, что я умру и кто-то придет тут вешать табличку «Сашин бор».

Григорьич спускается к берегу, снимает с плеча оран­жевый бур и бурит лунку во льду. Толщина льда — 44 миллиметра. Заходит в будку и записывает уровень воды.

— Раньше реки в ноябре уже были покрыты льдом. А теперь только в январе. Даже при морозах минус двадцать вода не замерзает. Меняется состав — кислород или какие-то другие параметры. Думаю, алмазный карьер влияет…

— Глобальное потепление — это правда?

— Правда. Зимой раньше целый месяц было ниже тридцати, а сейчас неделя и все. Зима который год мягкая, лето прохладное. Раньше мы ездили по земле на мотоцикле, а теперь только на вездеходе — и то гусениц не видно: воды какой-то переизбыток просто.

Собака подбегает к Григорьичу, он дает ей половинку печенья, и она радостно прыгает вокруг. Он смотрит на нее и задумывается:

— Даже не представляю себя на цепи…

Григорьич — кепинский интеллектуал. Читает Пелевина и Мураками. Переживает, что во всем Архангельске невозможно купить «Москва — Петушки».

Он живет в отдельном домике, где жили его родители. Отец, после того как отслужил в КГБ, работал тут метеорологом. Потом к нему перебралась мать, а после и сам Григорьич отслужил в армии, приехал посмотреть и увлекся рыбалкой.

Здесь он прожил семь лет — с 77-го по 84-й. Потом надолго уехал на мыс Микулкин. Работа развела его с женой и сыном — что это за семья, если папа приезжает два раза в год? Еще шесть лет он прожил в городе, еще раз женился, но попытка вернуться в мир не удалась. Два года назад снова уехал в Кепино. Найти спутницу жизни больше не надеется: «Что она, будет Цеппелинов слушать? Это же приучать надо!»

— Твоя профессия для одиночек?

— Ну, как бы да. С кем общаться-то?

— Уйти сюда — это отказ или побег от реальности?

— Ни то ни другое. Реальность как была, так она и есть.

— Вы одиноки?

— Одиночества я вообще не чувствую. Я не ухожу в себя глубоко, не парюсь сильно.

— А когда уходите один в лес — это не одиночество?

— Нет. Я не знаю, как это назвать. Общение с природой…

— Без каких качеств человек не выживет на метеостанции?

— Психика должна быть устойчивая. Ты там один, на 300 километров никого — и белые медведи. Раньше хоть было оружие — карабины для защиты от них. А сейчас изъяли. Потому что «были случаи», так сказать. Живут трое метеорологов, остается двое. Или один.

— А когда новеньких присылают, их сначала проверяют, испытывают?

— Никак их не испытывают. Да и как испытаешь? Можно год с ним жить, и все равно не поймешь, что за человек. В Гидромет всех берут. Всех-всех-всех.

— То есть если некуда пойти, можно в метеорологи?

— Нужно.

Каморка у него строга и аскетична. Печка, стол, кровать. Старенький компьютер. В углу потертая гитара. На ней цифры: «77–84».

— Я нашел ее, когда приехал сюда второй раз. Смотрю: это же моя гитара! Отмыл, струны поменял.

— Вы на ней играете?

— Нет.

Каждый день у него идет по плану. С утра он пишет список дел, потом вычеркивает. Если не дежурит, уходит в лес.

— Хотел взять метеостанцию в аренду, чтобы не зависеть от конторы. Информацию можно продавать той же «Алросе»: здесь в перспективе карьеры — будут нужны данные по рекам.

Он не шутил, но станцию ему не дали. Он вообще не шутит. Когда-то, еще в советское время, публично предлагал ввести двухпартийную систему — добавить еще одну партию, социалистическую. Из английской спецшколы он вышел диссидентом, слушал Led Zeppelin и Doors, переписывался с девочкой из Великобритании, выменивал джинсы у моряков, потертые куртки — у летчиков, отрастил длинные волосы. Одним своим видом он заставлял бледнеть отца, служившего в мурманском КГБ: в его сыне воплотилось все, что не добил комитет.

— Что с людьми в стране происходит?

— Что-то происходит. У нас вообще страна такая: то влево, то вправо, то вперед, то назад. Хотел уехать из России. Но потом подумал: кому я там нужен, там таких предостаточно.

— Каких?

— Как я. Метеоролог. Ничего не умею…

— Жалеете?

— Нет…

Он, наверное, во многом разочаровался. Только прямо не говорит.

— Вот в 60-е они все расширяли сознание, — судит Григорьич своих кумиров. — Я не считал это нужным, ничего крепче алкоголя не пробовал. Они же перепробовали все — а теперь Эрик Клэптон сидит у себя на даче, не пьет, не курит, мяса не ест, как добропорядочный буржуа. И ради чего был нужен этот бунт?

— Кем бы вы были, если бы не стали метеорологом?

— Старым больным шпионом, — ухмыляется он. — Может, с детьми бы работал. Был бы уже директором школы. Преподавал английский…

Маленькое буржуазное счастье скалит свои зубы Григорьичу даже здесь, на краю земли. Старый дом, в котором он живет, скоро снесут. Рядом уже выстроили новый, на шесть человек. Он заходит внутрь, переставляет деревяшки.

— Это будет ваша комната?

— Да, но мне не нравится. Холодный, из бруса, а старый — из бревна…

Он ходит по новому дому, скрипит дверями. Ему грустно. В старом доме еще топится печка, еще весело трещат дрова, еще играет блюз. Спит кот. Ложится спать и Григорьич. Гитара стоит в углу. Гитара, на которой он все-таки играет.

Фотографии: Федор Савинцев для «РР»

У партнеров

    «Русский репортер»
    №20 (99) 28 мая 2009
    Авторитеты
    Содержание:
    Деятели культуры

    Режиссеры, художники, писатели, музыканты

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Без рубрики
    Репортаж
    Среда обитания
    Путешествие
    Фотополигон
    Реклама