Один день «возвращенца»

Даниил Ильченко
17 сентября 2009, 00:00

Российскую науку нужно не воскрешать, а возвращать, уверен биолог Константин Северинов. Свою уверенность выпускник биофака МГУ подтвердил на практике в 2005-м, когда, будучи уже известным ученым, профессором и заведующим лабораторией крупного американского университета, вернулся делать науку в Россию. За четыре года он сделал многое: создал две успешные лаборатории, прочел курс лекций и семинаров в своей альма-матер и, главное, акклиматизировался к экстремальным условиям отечественной научной действительности. "Процесс этот болезненный, но точно не скучный",- признается он

9.00

Пятница. Северо-Запад Москвы. Из подъезда типовой многоэтажки выходит Константин Северинов. В руке дымящаяся чашка кофе. Джинсы, мятая рубашка в полоску, семидневная щетина. Сквозь аккуратные очки — усталый взгляд: полночи ушло на рецензирование статьи для Nature. «Уик-уик», — отзывается потрепанный Ford Focus. Направляясь к машине, Константин мельком бросает взгляд на окна своей съемной квартиры. Поворачивает ключ зажигания. И за углом тут же попадает в пробку.

Без документов

Radio Classic негромко наигрывает, пальцы выбивают ритм джазовой композиции на ободе руля. Мозоли на кончиках пальцев — следы освоения блюзовой гитары. Северинов допивает кофе, ставит кружку под сиденье и терпеливо пережидает транспортный коллапс.

В 2005-м, когда он вернулся в Россию, трудно было отвыкать от тихих улочек и дорог зеленого кампуса Университета Ратгерса, где на пять тысяч жителей приходилось двадцать теннисных кортов. Дело усугублялось отсутствием российских водительских прав. Американские же права у наших гаишников отнюдь не всегда вызывали уважение, но всегда — живой интерес. Северинов утешал себя: «Удовлетворение интереса штатовских полицейских обошлось бы гораздо дороже. А что делать, если старый советский паспорт негоден, новый выдан в Нью-Йорке, постоянной регистрации в Москве нет, только временная — в какой-то гостинице на шоссе Энтузиастов? Что же мне — ехать искать эту гостиницу? Сдавать на новые права? Тратить кучу времени на бумажную волокиту? Не-е-е… Быстрее и дешевле договориться».

Северинов вынужден ценить свое время. Под его руководством — две лаборатории РАН в Москве: в Институте биологии гена и в Институте молекулярной генетики. Они ежегодно получают около шести миллионов рублей отечественных грантов. И за океаном продолжает работать его лаборатория. Две недели в Штатах, два месяца в России — таково расписание Северинова. Обычное дело — проверка электронной поч­ты в час ночи: в это время в Университете Ратгерса рабочий день еще не закончился.

Застряв на Ленинградке, Константин еще раз проматывает в голове распорядок дня: «Так, Молгенетика: душеспасительная беседа с Машей. Семинар. Дождаться Аню, прилетевшую из Антарктиды. Съездить к товарищу Х в институт Y. Рвануть в БГ (Институт биологии гена. — «РР»), к бгопникам. Но сперва — поговорить с Машей!»

Маша — краснодипломница 2007 года с биофака МГУ. В поисках научного руководителя и темы для диплома она оказалась в Институте молекулярной генетики РАН. Ей посоветовали подняться на четвертый этаж: «Там какая-то жизнь теплится». Там она познакомилась с Константином Севериновым. Знакомство вышло плодотворным: Маша успешно защитила диплом и поступила в аспирантуру института, спустя год получила первую премию в конкурсе молодых ученых на Роснанофоруме и за два года аспирантуры наработала на полторы кандидатских.

«Да… Маша… — продолжает Константин. — После защиты она окажется на улице: кандидатам наук общежития не положено. Ладно, предложу ей место у себя в Штатах, пусть перекантуется годок в ратгерской лабе, а там посмотрим — если здесь все наладится, вернется».

Один в РАНе воин

Таких, как Северинов, в научной среде называют «возвращенцами». Если поменять начало слова на «извра…», то суть не изменится. Сам Константин «возвращенцем» себя считает наполовину: он же остается действительным профессором Университета Ратгерса и гражданином США.

Через год работы в России Северинов подал заявку на грант по программе фундаментальных исследований Президиума РАН «Молекулярная и клеточная биология». И выиграл. В результате в течение пяти лет его лаборатория ежегодно получает по 4,5 млн рублей. Вскоре к этому добавились 400 тысяч гранта РФФИ. И можно было открывать вторую лабораторию — в Институте биологии гена.

Но сперва Константин сколотил команду. Средний возраст не превышал 24 лет — в основном выпускники и студенты старших курсов биофака МГУ. Рекрутинг производился с курса, специализировавшегося на молекулярной биологии, который Северинов вел с 2005 по 2008 год.

Вскоре ребята подросли и заплодоносили — еще около миллиона рублей в общую копилку лабораторий приносят те из них, которые сидят уже на собственных грантах. В итоге годовой бюджет двух российских лабораторий — около 6 млн рублей, условия для нашей научной действительности весьма комфортные. Но… «не в деньгах счастье».

В первый же год — 2007-й — финансирование по гранту задержалось на шесть месяцев. Полгода севериновские дип­ломники и аспиранты сидели на голодном пайке. Купить необходимые расходные материалы было не на что. «Каждый раз после очередной поездки в Штаты ребята встречали меня, как Деда Мороза, — вспоминает Северинов. — Я привозил реактивы, приборы — все, что мог притащить на себе. В этом смысле я — идеальный русский патриот: на деньги американских налогоплательщиков поднимаю отечественную науку».

На четвертом месяце запас терпения кончился. Северинов начал звонить в прессу, сообщая, что покупает обратный one way ticket. Он не скрывал эмоций: «Грант “Молекулярная и клеточная биология” мы используем для выплаты надбавок к более чем скромным бюджетным зарплатам, и те научные сотрудники, которые получали эти деньги в 2007 году, сейчас сидят в полной заднице!» (Как убивают молекулярно-клеточную биологию, polit.ru).

Реакция РАН его удивила. Эта неповоротливая с виду махина оказалась неожиданно чувствительна. Деньги пришли в июле — вместе с вагоном упреков со стороны администрации академии и, как ни странно, профсоюза. «По логике вещей должно ведь быть наоборот. Да какая тут, к чертям, логика, когда во главе профсоюза стоят представители академической администрации!» — скрежетал зубами Северинов, печатая очередной ответ на нападки академических чиновников. Полем боя стали электронные страницы издания «Наука и технология России» (Константин Северинов: «Я настаиваю, что такие условия не должны рассматриваться как особые»).

Спустя какое-то время Константин почувствовал, что сражается в одиночестве: «Хм… никто, кроме меня, не кричит по поводу безобразия с финансированием… Хотя из этого можно сделать простой вывод: в основном никто не работает. С другой стороны, ученые в России за последние 20 лет привыкли выражать свое мнение молча — ногами».

Он хотел уехать, но не уехал: «Может быть, это и корявая система, но существовать все равно придется в ней».

Крики были не без толку — удалось отвоевать лишних три месяца: в следующем году грантовские деньги пришли в конце марта. Но перед этим, еще в декабре, уже опытный Северинов выплатил своим сотрудникам зарплату за шесть месяцев вперед. А вот дедмoрозовскую практику пришлось продолжить: бактерии не участвовали в дебатах, но без питательной среды и спецреагентов дохли.

Первые опыты

В РАН существует ряд направлений, по которым идет программное финансирование. Бюджет, по сути, определяется авторитетом академика, курирующего направление. Например, Жорес Алферов располагает 250 млн рублей в год на развитие фундаментальных исследований нанотехнологий и наноматериалов. На втором месте — программа развития молекулярно-клеточной биологии под руководством академика Георгия Георгиева. В рамках каждого направления устраивается конкурс.

Первые исследования в лаборатории Северинова были по тематике молекулярно-клеточной биологии. В США заявка на такой грант — это 25 страниц убористого текста с подробным описанием экспериментов, графиком их выполнения и т. д. Северинов был очень удивлен, когда все это оказалось неважным. Важным был задел — сколько публикаций в престижных журналах имел автор заявки, индекс его цитирования. Северинов, опубликовавший более 150 статей в именитых западных журналах, оказался «первым парнем на деревне».

Критерий индекса цитирования и количества публикаций был понятен. А вот как распределяется финансирование по другим программам РАН, Северинов до сих пор не разобрался. Хотя успел поучаствовать в четырех: «Фундаментальные науки — медицине», «Биоразнообразие», «Эволюция геобиологических систем», «Основы фундаментальных исследований нанотехнологий и наноматериалов». На резонный вопрос «Почему моя заявка не победила?» ответа он так и не получил. Узнать состав экспертной комиссии и авторов, выигравших финансирование, также оказалось невозможно.

Для себя Северинов вывел основной критерий отечест­венных грантодающих организаций: «Кто мил да люб — тот будет друг».

Но при этом он понимал: быть слишком «милым да любым» опасно — вмиг возникает куча обязательств и обещаний. Поэтому впредь для себя решил: единственный способ всего этого избежать — обрести финансовую независимость и создать из лаборатории островок-утопию.

Вывод оказался не совсем верным. Российский завлаб обязан 50% всех средств отдать на зарплату своих подчиненных, а 40% — четко, без права дальнейшей коррекции расписать по позициям выполнения научных работ. И еще одно условие: истратить всю сумму нужно успеть в течение года, иначе остаток уйдет обратно в казначейство. «Позвольте, а если я захочу аккумулировать средства для покупки дорогого прибора?» — разводил руками Северинов. Оставшиеся 10% грантовских денег отходили институту, что тоже раздражало Северинова. С деньгами от грантов РФФИ было легче. Однако на 400 тысяч рублей в год особо не разгуляешься.

10.00. Режимный объект

Константин втискивает машину между двумя дешевыми иномарками на автостоянке Института молекулярной генетики РАН. До недавнего времени крышу института короновала надпись «Слава советской науке», которая всегда бодрила Северинова. Но этим летом ее почему-то демонтировали.

Четвертый этаж. Кислый запах дрозофильной среды катализирует у Северинова ощущение рабочей активности.

— Всем привет! — он бодро входит в лабораторию.

Его приветствуют: Маша, сидящая за компьютером, Инна, хлопочущая с пробирками, и Анастасия Зусьевна — невысокая, очень активная пожилая женщина.

— Ну что, Маш, пойдем на кухню?

Небольшая комната в конце коридора. Стены облеплены репродукциями экспрессионистов. Северинов с Машей устраиваются за столом. Перед ними чашки, лист белой бумаги, карандаши, плитка шоколада и банка кофе.

10.05. Душеспасительная беседа

— Итак, ты мне вчера говорила, как тебе плохо и скучно, и сейчас я буду тебя подбадривать, — начинает Константин, отламывая полоску шоколада. — У нас есть диссерные вещи — их нужно доделать. Раз. И есть статейные вещи, которые нужно завершить. Два. А потом мы должны решить, где и как вообще нам с тобой быть. Три.

— Угу, — кивает Маша, дуя на чашку с дымящимся кофе.

За 40 минут белый лист покрывается иероглифами формул и химических соединений…

Шоколадная плитка уже наполовину съедена.

— Кость, теперь давайте о другом, — не без волнения просит Маша. — Допустим, после защиты я остаюсь в вашей лаборатории в Москве. Теоретически этот вариант возможен, но практически я буду получать меньше тысячи долларов и…

— Постой. Как только ты защищаешься, я постараюсь сделать тебя научным сотрудником. Это нетривиально, но я попытаюсь. Как научный сотрудник ты будешь получать пятна­дцать тысяч плюс три тысячи кандидатских. Я буду тебе доплачивать из грантовских денег, ну, положим, 25 тысяч.

— Это в сумме я буду получать 25 тысяч?

— Нет, 25 тысяч — это сверх того.

— А-а-а… — удивляется Маша.

— Получается, ты можешь рассчитывать на 40 тысяч от лаборатории. Но, уже будучи кандидатом, ты сможешь, как Ира, Настя и Наташа, подать заявку на рэфэфэишный грант. Выиг­рать его у тебя все шансы. Это порядка 400 тысяч рублей в год в течение трех лет. Половину этого нужно потратить на зарплату. Можешь выплачивать ее себе сама — от своих я не требую, чтобы они кого-то оплачивали. Но реально это — копейки: десять-двенадцать тысяч в месяц. В сумме все же 50 тысяч. И к тому же ты годишься для всяких именных и президентских стипендий, их сейчас куча. Наташа, например, получает 200–300 долларов в месяц от какого-то там олигарха.

— Да уж, неожиданно… — Маша задумывается о 60 тысячах в месяц. — Но на всякий случай — второй вариант: я уезжаю…

— Если моя денежная ситуация позволит, а это я узнаю после всех этих обамовских вещей, я с удовольствием пригласил бы тебя в ратгерскую лабораторию.

— Здорово! И как все это будет устроено?

— После защиты ты лишаешься общежития, грант выиг­рать еще не успеешь, стипендий не будет, поэтому денег на жилье не хватит. Правда, я попросил поставить тебя в эту бесконечную очередь за жильем: как молодому ученому, тебе положено по этой, как ее… программе «Жилище». Но реально это ничего не означает. И ты можешь приехать в Штаты в статусе постдока с зарплатой без вычета налогов 35 тысяч долларов в год. Этого вполне достаточно для нормального существования.

— Это означает, что я уезжаю насовсем?

— Не обязательно. Если тут ситуация изменится к лучшему, ты сможешь вернуться. То, что здесь можно делать науку, — это не вопрос, только вот мне все время приходится сюда что-то таскать. Ну, будешь и ты таскать.

— Не проблема.

«Забавная» история

По пути в лекционный зал Северинова останавливает Анастасия Зусьевна:

— Кость, там пришел mail от…

— О, письмо! Знаете, что это за письмо? Когда Георгиев получал орден «За заслуги», он Медведеву в руки передал бумагу, в которой написал, чтo нужно изменить в организации науки для ее выживания в условиях кризиса. А дальше письмо пошло Дворковичу, помощнику президента, a оттуда — Осипову, президенту Академии наук. Осипов бумагу прочитал, собрал президиум и вызвал Георгиева. И там ему популярно объяснили, что денег нет и не жди. Георгиев думает написать открытое письмо Дворковичу — Медведеву и предлагает всем здравомыслящим людям под ним подписаться. В письме призыв увеличить финансирование науки, особенно таких серьезных программ, как молеку­лярно-клеточная биология, и прогноз, что если этого не сделать, то будет очень плохо и вообще всему конец.

12.15. О бессмысленных патентах

В лекционной аудитории четверо: Северинов за кафедрой, Анастасия Зусьевна, Инна и Маша в мягких синих креслах.

— Итак, сперва я хотел бы обсудить новые данные, которые у нас есть…

Фломастер в руках у Северинова заскользил по белому полю доски.

Основная тема — регуляция транскрипции генов бактерий. В перспективе это может послужить основой для создания более совершенных антибиотиков.

За три года работы двух севериновских лабораторий вышло более 20 научных статей в именитых западных журналах. Несколько открытий было запатентовано — опять же на Западе. Потому как в России никакого смысла патентовать научные достижения Северинов не видит. Тут совершенно неясно, кто в итоге является собственником патента: институт, РАН или государство.

«Все работы выполнены на территории и оборудовании института, казалось бы, собственник — институт. Но институт находится “под шапкой” Академии, стало быть — Академия. Но Академия — государственное учреждение, выходит — государство. И какой здравомыслящий бизнесмен захочет связываться с государством?» — подводит итог Северинов.

13.00. Анна из Антарктиды

— Туц-туц-туц, — громко цокая высокими каблуками, заходит Анна. Высокая, стройная, коротко стриженная симпатичная брюнетка.

— О, привет, Ань. Наконец-то! Все, поехали к Х — уже опаздываем! — глядя на часы мобильника, спохватывается Северинов.

Анна недавно вернулась из Антарктиды. Два с половиной месяца она провела в составе группы биомониторинга 54-й Российской антарктической экспедиции. На вопросы любопытных: «А как там?» — отвечает: «Хорошо. Людей мало, никто работать не мешает».

Mикроорганизмы, живущие при экстремальных температурах, давно являются объектом исследований севериновской лаборатории в Институте молекулярной генетики. Поэтому приглашение руководителей антарктической экспедиции было весьма кстати.

Северинов и Анна разговорились: сперва «за жизнь», затем о добытом во льдах научном материале. И тут же остро почувствовали незаменимость научного сотрудника X.

«Незаконная» наука

Х заведует полуподпольным биологическим сервисом на базе института Y. «Предприятие» оказывает наукоемкие услуги лабораториям, работающим в области молекулярной биологии. Подобной деятельностью занимаются и несколько официальных центров, но качество выполняемой ими работы Северинова не устраивает. Х же — профессионал высшего класса. Оценив это, Северинов отдал ему в обучение своего дипломника, у которого никак не хотел получаться один из экспериментов. Проработав месяц «подмастерьем», дипломник освоил методику, попутно овладев множеством уникальных экспериментальных «фишек». Теперь Северинов задумался о том, чтобы предложить Х прочесть курс лекций для сотрудников обеих лабораторий. Но за все нужно платить: в левом кармане у Константина лежат пятьсот долларов за обучение «подмастерья»; об оплате лекций и обработки материала, привезенного из Антарктиды, еще предстоит договариваться.

Многое в институте Y вызывает зевоту и склоняет ко сну: три собаки, большие и сытые, разлегшиеся поперек теплых от солнца ступенек главного корпуса, пустынный холл, медленный скрипящий лифт, флегматично курящие две пожилые научные сотрудницы на лифтовой площадке. Да и Х слишком размерен и нетороплив.

Посетовав на кризис и на шарлатанов-конкурентов, он соглашается на чтение лекций, заодно обозначив цену и сроки обработки антарктических образцов. Он искренне рад успехам дипломникa и без напряжения принимает плату за обучение.

Руководство института Y на деятельность Х смотрит сквозь пальцы: надо же на что-то жить, аспирантов кормить. Легализовать свой бизнес Х даже не пытается — для такого маневра напрочь отсутствует законодательная база, а делиться лишний раз ни с кем не хочется. Да и некогда — нуждающиеся в его молекулярно-биологических услугах выстраиваются в очередь.

Половина третьего. Пора ехать.

14.40. Главный вопрос и системная ошибка

В Институте биологии гена Северинова ждут два бгопника: аспирант Дмитрий и научный сотрудник Александр — основная рабочая сила лаборатории. Оба — выпускники биофака МГУ, мимо главного здания которого как раз проезжает Северинов. Светофор на минуту его останавливает, давая возможность поглядеть по сторонам. Университетская звезда все так же блестит на солнце, как и девятнадцать лет назад, когда, пожав руку, ректор вручил ему красный диплом биофака.

Далее важные события в жизни Северинова замелькали калейдоскопом: аспирантура Института молекулярной генетики, участие в программе обмена Джорджа Сороса, кратко­вре­менное возвращение для защиты кандидатской, двухлетняя работа в Рокфеллеровском университете в Нью-Йорке и наконец получение должности завлаба в Университете Ратгерса.

— Грин-карты русским ученым раздавались, как пирожки, — вспоминает Северинов начало 90-х. — Недавно отгремела первая иракская, рухнул Советский Союз, и в США серьезно опасались, что наши обнищавшие научные кадры драпанут в Иран и Ирак и понаделают там бомб…

Но американский гражданин Konstantin Severinov не терял связи с Институтом молекулярной генетики РАН: после аспирантуры в 1995 году он поступает в докторантуру, готовит дип­ломников и аспирантов. Некоторые из них впоследствии работали в его ратгерской лаборатории. Да и сейчас 80% научного персонала там составляют русские ученые — эмигранты.

— В Америке много хороших биологов, но мне с нашими эффективнее работается, — объясняет Северинов. — Наверное, потому что у нас один и тот же бэкграунд, мы получили одинаковое образование, главное достоинство которого, на мой взгляд, общенаучный, университетский подход.

То, что сейчас творится с «университетским подходом», вызывает у Северинова тревогу. За последние 20 лет в биологии ломались парадигмы и свершались революции, но каждый раз, входя в двери главного здания биофака, Константин ощущает себя ныряющим в машину времени, увозящую его в 1990 год: все те же книги в библиотеке, все те же названия предметов на доске расписания, все те же ФИО людей, читающих эти предметы. «Кто наследует их места?» — главный вопрос для системы высшего образования России.

— Но, как ни странно, до сих пор университет выпускает в научный свет перспективных биологов, — констатирует Северинов. — Может быть, они и не владеют новейшими научными методами, зато понимают методологию, что для ученого гораздо важнее.

Правда, один и тот же аспирант работает в четыре раза эффективнее в американской лаборатории, чем в отечественной. Причина — в системе, которая порождает постоянную задержку реактивов, отсутствие необходимого оборудования и неимоверную бюрократическую волокиту.

— Главная проблема отечественной науки не в мизерных зарплатах, — убежден Северинов. — Решать нужно системную проблему. И тогда уже по мере повышения эффективности будет соответственно расти и зарплата.

15.00. Кулуарный разговор

С ноутбуком под мышкой Северинов входит в здание Института биологии гена РАН. В коридоре его тут же перехватывает очень солидная женщина из бухгалтерии.

— Константин, здравствуйте! Что-то я хотела сказать… Ах, да: про георгиевское письмо. Да-да, про то самое. Он просил вас посмотреть его, но я сказала, что не надо вас впутывать. Хотят некоторые оголтелые граждане подписывать — вот пускай и подписывают…

— Все будет хорошо, не волнуйтесь. Знаете, какую мне работу предложили? — с улыбкой отвечает Северинов.

— Ну что хорошего?! — взволнованно перебивает женщина. — А ты знаешь, что нам сейчас предложили?

— Нет.

— Во-первых, чтобы все в срочном порядке сообщили президенту Академии наук заработную плату каждого сотрудника института…

—А я хочу понять, откуда Осипов взял 30 тысяч как среднюю зарплату ученого в Академии, про которую он недавно Медведеву рассказывал, — теперь уже перебивает Северинов.

— Знаешь, средняя зарплата по Москве тоже 40 тысяч рублей. Но это получается: один курицу варит, а другой нюхает. И все поели. Так вот и здесь.

— Нет, я все-таки устрою ему райскую жизнь! — горячится Северинов. — Мне недавно позвонили из «Российской газеты» и сказали, что научную страницу в «РГ» они закрывают — денег нет, кризис. Но переносят ее в интернет. И мне предложили стать колумнистом.

— Ну да, ты будешь все это гнездо ворошить, а все дерьмо куда будет сыпаться? На тебя?

— Похоже на то.

— Вот зачем ты себе это делаешь?!..— начинает причитать женщина.

Константин, скупо улыбаясь, бросает:

— Эх, не жалею я себя…

А потом уже серьезно:

— А мне-то что? Как мне от этого хуже будет?

15.30. Лабораторный балласт

Северинов заходит в свою лабораторию. Ни души. Решив, что бгопники ушли обедать, садится за компьютер.

Взгляд падает на подоконник, на котором лежит листок формата А4. Северинов глубоко вздыхает. Это короткое письмо всколыхнуло научную общественность. Адресат — завлаб до появления Северинова, а теперь главный научный сотрудник лаборатории, в прошлом известный, заслуженный, именитый и т. п. деятель отечественной науки. «Передать эстафету» ему предложили сверху. А Северинову пришлось стать кризисным управляющим — настолько дела у лаборатории были плохи.

Постепенно с появлением «новой крови» — дипломников и аспирантов — дела пошли на поправку. Однако бывший завлаб не спешил включаться, продолжал заниматься своими старыми темами, не имевшими к лаборатории ни малейшего отношения.

Привыкший к «крысиным гонкам» за грантами, Северинов терпеть не может «лабораторный балласт» — так он называет неэффективных сотрудников. В США он их просто увольняет. Но в России завлаб лишен таких полномочий. И вот, когда терпение кончилось, Северинов написал своему главному научному сотруднику письмо с призывом все-таки поучаствовать в научной деятельности лаборатории или ее покинуть.

И началось. Адресат оскорбился до глубины души и в поисках сочувствия разослал копии письма всем своим влиятельным знакомым: академикам, докторам наук, бывшим ученикам. Почтовый ящик Северинова захлестнул спам общественного негодования. Возмущались со всех концов света. Даже Евгений Кунин, один из основателей биоинформатики, живущий в Америке, корил Северинова за то, что тот поднял руку на «святое».

Северинов остался при своем мнении: это же он был завлабом у «святого» и видел, что никакого прока для лаборатории от этого «святого» не будет. Зато каждый месяц главный научный сотрудник получал зарплату, занимая полную рабочую ставку.

Вообще, лабораторная «ставочность» Северинова жутко бесит. По правилам за каждой лабораторией закреплено строго определенное количество ставок, по которым выделяется бюджетное финансирование, то есть зарплата. Средний возраст научного сотрудника постпенсионный, принять же на работу молодого специалиста невозможно — некуда. «Вот и приходится выкручиваться, делить чудом оставшиеся свободными ставки на шесть, на восемь частей, — рассказывает Северинов. — Понятно, что после этого о зарплате речь не идет, поэтому большинство молодых сотрудников живут исключительно за счет грантовских средств. Но выигранные гранты приходят с большим опозданием. Понятно, что легче плюнуть на все это, накопить на авиабилет и улететь заниматься наукой подальше от всех этих глупых проблем».

Ставочникам же зарплата начисляется стабильно, ежемесячно, вне зависимости от их научного КПД. Поэтому многие из них и ведут жизнь размеренную, спокойную, прямо как на пенсии.

15.30. Бгопники

— Сань, посмотри, вон ноутбук на столе лежит. Можно его к нашему агрегату присобачить?

— А откуда он здесь взялся?

— Это я приволок. Года два назад купил. А сейчас он начал барахлить. Вдруг сгодится для нового аппарата?

Недавно в Институт биологии гена завезли новое оборудование. Севериновской лаборатории досталась долгожданная система для жидкостной хроматографии. Посмотрев на стоимость прибора, Северинов удивился: «Тот же аппарат в Штатах стоит в два раза дешевле!.. Ах, да, таможенные пошлины. Интересно получается: государство выделяет Академии кучу денег на закупки нового оборудования и почти половину забирает обратно в виде таможенных пошлин. Нда-а… Стоп, а где же компьютер с интерфейсом к установке, прилагающийся в комплекте?» Компьютера не оказалось. Его забыли купить — то ли впопыхах, то ли специально.

— Не-е-е, совсем глухо, — ставит диагноз Александр. — Легче новый винчестер купить и поставить на старый лабораторный комп какой-нибудь.

— Нам бы центрифугу с охлаждением… — запинаясь и улыбаясь, говорит Дмитрий.

— Сколько стоит? — спрашивает Северинов.

— Маленькая — пять тысяч евро, большая — шесть. Лучше, конечно, большую.

— Надо подумать. Как там дела с Рамешем?

Рамеш — коллега и приятель Северинова, завлаб крупной лаборатории в престижном Лондонском имперском колледже. На его экспериментальной базе планировалось произвести серию опытов для научной работы, инициированной Дмитрием и Александром.

Полтора часа продолжается научная беседа: обсуждение свежих экспериментальных данных и составление списка закупок новых реагентов в соответствии с ближайшими лабораторными планами. Разговор перебивает зазвеневший мобильный.

— Але… Да-да, здравствуйте, Светлана Пахомовна… А сколько сейчас? Уже четыре? Ой, уже полшестого?! Хорошо, я прямо сейчас выезжаю, но боюсь, что дорога плохая — пробки… Да… Светлана Пахомовна, тогда ведите Машку к бабушке прямо сейчас, чтобы не терять время. Как она, Машка, нормально?.. Молодец какая, замечательно! А урок музыки был, занималась нормально?.. Ну, ладно, ничего… Хорошо, Светлана Пахомовна, тогда мы с вами встретимся в понедельник. Спасибо! До свидания!

— Мне нужно бежать за дитем! — встает и начинает собирать бумаги в сумку Северинов. — Няня срочно уезжает в Чебоксары, ей нужно успеть на вечерний поезд.

— Тогда последний вопрос, — говорит Дмитрий. — Как будет делиться авторство на статью?

По итогам сотрудничества с Рамешем планируется опуб­ликовать статью в одном из престижных научных журналов. Распределение авторства — важный вопрос для людей, стоящих у истоков своей научной карьеры.

— Не волнуйтесь, вы будете первыми, — улыбается Северинов, уже стоя в дверях. — Меня посередине куда-нибудь впихните. Я уже настолько знаменит, что мне все равно.

— Так подле вашей фамилии и напишем! — согласился Дмитрий.

17.40. Плохая дорога

Тягучая пробка на Третьем транспортном. Севериновские мысли такие же тягучие. Вывеска стейк-бара напомнила прошлый выходной и ошибку перевода в меню, где по-рус­ски было написано: «Обед на двоих со стейком», а в английском варианте рядом with на самом деле означало: «Это — обед для двоих, и вашим партнером является стейк». По ассоциации вспомнился незаконченный перевод очередного каталога для картинной галереи друга, Ильдара Галеева. Живопись — увлечение Северинова, а сотрудничество с галереей — приятное хобби: он переводит на английский каталоги, брошюры, описания.

Постепенно пробка рассасывается, скорость увеличивается…

Северинов думает о предстоящем на следующей неделе семинаре по вопросам научного менеджмента для Чубайса и о возглавляемой им корпорации «Роснанотех». «Может быть, “Роснано” сумеет составить хоть какую-то конкуренцию Академии, заставить ее пошевелиться… Неплохо бы…»

Внезапно белый «мицубиси» подрезает справа. Северинов бьет по тормозам. Следом проносится черный «лексус». Константин переводит дух. «Мицубиси», продолжая подрезать всех подряд, не упускает ни малейшей возможности нырнуть в случайную полость пробки. «Лексус» висит у него на хвосте. Водители от греха подальше уступают место обоим. В конце концов «лексус» выбивается вперед и резко тормозит прямо перед носом «мицубиси». Такого издевательства московская пробка не выдерживает и начинает грозно гудеть.

— Вот же, блин, отморозки! — цедит сквозь зубы Северинов.

Его часто спрашивают: почему он вернулся? «Скучно стало вести размеренную и предопределенную жизнь американского профессора», — отвечает он.

«Хм… никто, кроме меня, не кричит по поводу безобразия с финансиро-ванием… Хотя из этого можно сделать простой вывод: в основном никто не работает. С другой стороны, ученые в России за последние 20 лет привыкли выражать свое мнение молча — ногами»
«В Америке много хороших биологов, но мне с нашими эффективнее работается, — объясняет Северинов. — Наверное, потому что у нас один и тот же бэкграунд, мы получили одинаковое образование, главное достоинство которого, на мой взгляд, общенаучный, университетский подход»
Средний возраст научного сотрудника постпенсионный, принять же на работу молодого специалиста невозможно — некуда. «Вот и приходится выкручиваться, делить чудом оставшиеся свободными ставки на шесть, на восемь частей»

Фотографии: Оксана Юшко для «РР»; из личного архива К. Северинова

Константин Северинов родился в 1967 году в Ленинграде.

В 1990 году с отличием окончил биологический факультет МГУ по специальности «биохимия». В 1993 году защитил кандидатскую диссертацию по специальности «молекулярная биология».

В начале 90-х эмигрировал в США. Работал в Колумбийском и Рокфеллеровском университетах. С 2002 года — профессор и заведующий лабораторией Университета Ратгерса. В 2005 году вернулся в Россию. Возглавляет научную группу в Институте молекулярной генетики РАН.

С 2006 года — старший преподаватель кафедры молекулярной биологии биологического факультета МГУ. С 2007 года — заведующий лабораторией Института биологии гена РАН. Автор и соавтор более 150 публикаций в ведущих международных научных журналах. Участник многих общественных форумов по вопросам привлечения российской научной диаспоры в Россию