Антитриеризм

64-й Каннский кинофестиваль завершился предсказуемой победой «Древа жизни» — самого ожидаемого фильма последних лет, снятого американским классиком Терренсом Маликом. Но в историю этот фестиваль войдет благодаря «Меланхолии» Ларса фон Триера и его высказываниям, похожим на антисемитские

Фото: REUTERS

На теперь уже печально знаменитой пресс-конференции по «Меланхолии» режиссера спросили о его немецких корнях и отношении к нацистской эстетике.

«Долгое время я думал, что я еврей, и был счастлив быть евреем. Но потом выяснилось, что я нацист, потому что у меня в роду есть немцы по фамилии Хартман, и это открытие тоже доставило мне некоторое удовольствие», — сказал Триер. Если бы он остановился на этом, возможно, ничего бы не случилось. Но Триер зачем-то решил продолжить, поэтому, путаясь и запинаясь, он стал рассуждать дальше в режиме реального времени: «Что я могу сказать? Я понимаю Гитлера. Кое-какие его поступки были неправильными, это несомненно, но я могу представить, как он сидит в бункере в конце своей жизни… Он не тот, кого мы назовем «хорошим парнем». Я во многом его понимаю и в чем-то сочувствую. Но… поймите меня правильно… я не за Вторую мировую войну и не против евреев. Конечно, я за евреев, но не слишком, потому что Израиль — это заноза в заднице… Как мне выбраться из сказанного?.. Я хочу сказать об искусстве: мне очень нравится Альберт Шпеер (нацистский архитектор. — «РР»). Он тоже не был одним из лучших сыновей бога, но обладал талантом, который сумел использовать… Ладно, о’кей, я нацист…»

«Триер симпатизирует Гитлеру», «Триер защищает Гитлера», «Триер нацист» — эти заголовки появились в СМИ почти сразу. На следующий день режиссер публично извинился и сказал, что искренне сожалеет, если кого-то обидел.

«Я не антисемит и не имею никаких предрассудков на расовой почве», — заявил он.

Но было поздно: совет директоров фестиваля официально объявил его персоной нон грата в Каннах. К этому моменту в «антитриеровщине» уже упражнялись все — от журналистов до директора Датского киноинститута и молодого датского режиссера Николаса Виндинга Рефна, еще одного конкурсанта, которого Триер знает с детства. Но «Меланхолию» с конкурса не сняли, как бы отделив личные взгляды художника от его творчества. Так Триер в очередной раз затмил всех звезд и участников Каннского фестиваля, который открыл его больше 25 лет назад.

На кинофоруме говорили о «гении и злодействе», предсказывали, что жюри теперь придется поддерживать обиженный режиссером народ и награждать картины о евреях: их в конкурсе было две, и одна — израильская комедия «Сноска» — получила-таки приз за лучший сценарий. Но жюри проявило независимость и приз за лучшую женскую роль присудило Кирстен Данст, сыгравшей главную роль в «Меланхолии».

При этом ничего однозначно антисемитского в путаных высказываниях Триера нет. Рассуж­дения в духе «я был счастлив быть евреем, а потом нашел в себе нацистские корни» могут быть восприняты как самоуничижительные: человек копается в себе и ставит под вопрос свою идентичность. Так действуют, например, польские театральные режиссеры, ставящие спектакли о двойственной роли своей страны во Второй мировой войне.

Проблема не в том, что именно сказал Триер, а в самом факте высказывания на эту тему. Его слова вскрыли социальную проблему, покрытую таким слоем политкорректной глазури, что общество начало забывать, что она вообще существует.

Каннский фестиваль родился как антифашистский, в противовес муссолиниевскому Венецианскому. Его бессменный пре­зидент Жиль Жакоб — сын французских евреев, сам едва не попавший в гестапо. Жесткая европейская позиция в отношении нацизма оправданна и срабатывает всегда, случай Триера не исключение. В этом смысле фестиваль не мог не среагировать на его высказывания. Но в художественном пространстве эта позиция, по сути являющаяся крайним случаем политкорректности, рискует превратиться в обычную цензуру.

В официальном заявлении по этому поводу говорится: «Каннский кинофестиваль предоставляет художникам всего мира уникальную площадку, где они показывают свои работы и защищают свободу выражения и творчества. Совет директоров фестиваля искренне сожалеет, что эта площадка была использована Ларсом фон Триером для заявлений, которые неприемлемы, нетолерантны, противоречат идеалам гуманизма и благородства, лежащим в основе фестиваля».

Но бойкот, объявленный Триеру, эту самую «свободу выражения и творчества» как раз таки ограничивает. Настоящее искусство — и фильмы Триера прежде всего — всегда нарушает табу и ставит под сомнение истинность общественных идеалов. Если позицию фестиваля по Триеру довести до логического завершения, то и многие другие режиссеры и фильмы Каннского кинофорума окажутся «неприемлемыми». Триер, по иронии судьбы известный своими либеральными взглядами, наглядно продемонстрировал тонкую грань, которая в современном мире отделяет свободу слова от несвободы.

— Я был в хорошем настроении, мне казалось, все идет хорошо, но потом меня просто понесло, и я не сумел вернуться обратно, — объяснял он в интервью «РР» после скандала. — Сейчас мне легче, потому что я вижу вас, ваше лицо. А там я сидел в темноте и разговаривал с миром. Если бы меня спросили, что я думаю про человека, который сказал: «Я сочувствую Гитлеру», у меня была бы такая же реакция: «Fuck him!» («Пошел он к черту!»). Единственное, что я сказал, — что могу увидеть маленького человека, который сидит в Гитлере. Это интересно, как и то, что капля нацизма есть в каждом из нас. Никто меня не понял, и, конечно, я был наив­ным идиотом, когда говорил все это. Но мы не должны переставать думать о чем-то только потому, что это запрещено. Иначе мы никуда не продвинемся.