Увядшая революция

Юлия Вишневецкая
2 июня 2011, 00:00

«Белла, чао, чао, чао!» — доносится с площади Героев. Эта песня — позывные протеста, я уже в четырех странах видела, как под нее танцевали молодые люди с горящими глазами и Че Геварами на футболках. Она ассоциируется с романтикой сопротивления, желанием отстаивать свои убеждения любой ценой. Но все это не про грузинских оппозиционеров из «Народного собрания». Глядя на них, даже за час до кровавого разгона митинга трудно было представить, что в силовом сценарии есть хоть какой-то смысл

Фото: Алексей Майшев для «РР»
Кровавый разгон оппозиции стал для всех неожиданностью, но едва ли окажется трагедией

Протест

— Мы сидим здесь, потому что хотим смены власти.

— И что, будете сегодня ночью делать революцию?

— А вот мы здесь сидим — это уже и есть революция…

Молодежи очень мало — в основном пенсионеры и безработные среднего возраста. Вид у них потрепанный и вызывающе неэнергичный. На вопрос «На что жалуетесь?» начинают жаловаться на маленькие пенсии, безработицу, высокие цены. Многие подчеркивают, что хотят хороших отношений с Россией, но подразумевают не столько современную Россию, сколько идиллический Советский Союз. Жалуются на масонов, евреев, турок и еще почему-то на буров. Оказывается, правительство Грузии готово принять 100 белых фермеров из ЮАР, чтобы они занимались аграрным бизнесом на льготных условиях. Чем не нравится лично Саакашвили? Он клоун, он сумасшедший, он начал войну, он проиграл войну, он диктатор, он американская марионетка, он подавляет оппозицию и не хочет уходить — собирается, как Путин, стать премьер-мини­стром.

— Я пытался устроиться на работу в администрацию. Мне сказали, что возьмут, если я приму их взгляды, — небритый мужик в темных очках медленно цедит слова мне на ухо, как будто не хочет, чтобы его слышали.

Подхожу к наиболее активной части митингующих. Это крохотный боевой отряд из парней помоложе, около сотни так называемых присягнувших. На их лицах медицинские маски, они вооружены самодельными щитами и палками — любительская имитация доспехов спецназа. Я направляю камеру на одного из замаскированных парней, он несколько секунд пристально смотрит в мой объектив, а потом вдруг резко выдвигается и гавкает. От неожиданности я вздрагиваю, все вокруг хохочут.

Беседую со странным типом, который сидит в сторонке и снимает происходящее на мобильник. Он утверждает, что все это вообще полный фейк, что люди стоят за еду и деньги, а оппозиция дискредитировала себя еще два года назад, когда трехмесячная осада парламента закончилась ничем. Рассказывает, как, по его мнению, финансируются подобные акции:

— Приходит человек, дает ка­кому-нибудь партийному активисту 500 лари. Тот половину берет себе, а вторую половину отдает своему помощнику — собери людей. Этот, опять же, половину — себе, а на оставшиеся деньги собирает людей в своем районе. Вчера я видел, как во время обеда для митингующих некоторым еды не хватило — пара десятков человек сразу же встали и ушли.

— А ты-то сам что здесь делаешь? Тоже за деньги сидишь?

— А я, — улыбается он, — просто наблюдаю. Получаю деньги и с той стороны, и с другой.

Разгон

— Ну, маленький, завтра у тебя, говорят, будет новый президент. А мы поедем на пикник.

Мои интеллигентные друзья — юрист, культуролог, переводчица с трехлетним ребенком — сидят в кафе, пьют пиво и обсуждают бизнес-план: они думают вскладчину купить участок земли в Кахетии, выращивать брокколи и делать коньяк — на это сейчас можно получить европейский грант. Ни в какую революцию они, разумеется, не верят. Такое ощущение, что здесь, в кафе, и там, на проспекте Руставели, два разных народа.

— Нет уж, не надо нам никаких революций. У нас есть рабочие места, семьи, планы. Чтобы эти бомжи и алкоголики пришли к власти? Я, конечно, не фанат Миши, но альтернативы не вижу.

Два часа назад толпа митингующих переместилась от телевидения к парламенту и намеревается оставаться там всю ночь — до начала военного парада, посвященного Дню независимости. В полночь разрешенное время митинга закончится и должен начаться разгон. Но мои интеллигентные друзья уверены, что разгон, скорее всего, не понадобится: они тоже считают, что люди митингуют за 20 лари в сутки и быстро разойдутся.

В десять часов уже совсем темно, начинается гроза. Я неохотно плетусь к парламенту, а друзья садятся в такси: «Будем надеяться, что ты там никого не застанешь».

На проспекте Руставели и правда значительно меньше народу, чем днем, но все-таки порядка тысячи набирается. Оппозиционеры стоят группами по 10–15 человек, накрывшись большими кусками полиэтилена. Итальянский коммунист в который раз за день прощается со своей девушкой: «Коль суждено мне в бою погибнуть, похороните вы меня… похороните в горах высоко под сенью красного цветка… Прощай, красавица! Красавица, прощай, прощай, прощай…»

Ближе к полуночи напряжение нарастает. От моего давешнего знакомца, «двойного агента» по имени Вахо, приходит эсэмэска: «Иди к кинотеатру “Руставели” и стой там. Потом спасибо скажешь». Тем временем пара десятков «присягнувших» натягивают поперек проспекта металлический трос и выстраиваются в клин. «Спецназ будет наступать спереди и сзади», — пишет Вахо. Мне это все пока кажется маловероятным: своим игрушечным донкихотским снаряжением и показной агрессией бойцы оппозиции напоминают семилетних детей, которые злятся на взрослых, — и смешно, и трогательно, и жалко, и глупо. Понятно, что небольшая группа профессиональных полицейских скрутит их голыми руками за три секунды.

«Присягнувшие» воинственно ударяют пластмассовыми палками по фанерным щитам, призывая к битве невидимого противника. Бабах! Небо, как в плохой исторической драме, отвечает им громом и молнией. «Идут», — пишет Вахо. Но вместо спецназа появляется чиновник из мэрии. Под вспышками фотокамер он проходит через площадь к организаторам митинга и передает им письмо с требованием перенести акцию в другое место. Письмо даже не зачитывают вслух. Ждать становится невыносимо: холодно и мокро.

И тут действительно показывается наконец грузинский аналог ОМОНа: ровная линия скафанд­ров перегораживает узкую улицу, идущую слева от парламента вниз к проспекту. Блестящие скафандры гипнотизируют, поэтому все дальнейшее становится полной неожиданностью. Воздух очень быстро перестает быть прозрачным, раздаются выстрелы, из дыма материализуются черные «ниндзя» с прорезями вместо глаз. Их все больше и больше. Они передвигаются на полусогнутых ногах, как в кино, направляя оружие на всех, кто движется. Под козырьком вдруг становится очень тесно, я оказываюсь зажата между людьми и стеной кинотеатра и ловлю себя на постыдной мысли, что если в нашу сторону полетят пули, пусть даже резиновые, то я надежно защищена телами впереди стоящих.

Люди поднимают руки вверх и кричат: «Журналисты, журналисты». Даже если они не журналисты. Я вижу, как на соседей по толпе обрушиваются дубинки. В стороне успеваю заметить группу омоновцев, охраняющих пленников: полтора десятка стариков сидят на асфальте, руки за спиной. В общем, мы все смываемся — не разбирая дороги, наступая в лужи, под крики спецназовцев течем вниз по бугристой брусчатке вместе с ручьями воды подальше от этих страшных людей… Прощай, красавица…

Зачем?

Обо всех остальных ужасах разгона я узнаю чуть позже — из прессы, из свидетельств очевидцев и участников. О том, что 36 человек попали в больницу, а большая часть остальных — в отделения. О девушке, на которой спецназовцы порвали одежду и обещали «оттрахать и отпустить», причем не ей самой, а ее матери по телефону — правда, обещания не сдержали. Об одном из оппозиционных лидеров, которого связали и отвезли на кладбище, где он провел остаток ночи. О полицейском, погибшем под колесами оппозиционного кортежа.

Как власти готовились к событиям, мне рассказал Акакий, официант из ресторана, где бывает Саакашвили:

— Четыре дня назад они тут сидели с министром внутренних дел и говорили: «Пусть этот Гачечиладзе до 25-го числа делает что хочет, а дальше мы за себя не отвечаем. Будет выступать — мы его маму вые…!» Ну, это не значит, что именно его маму, — поясняет Акакий, — это просто по-грузински так говорят.

На следующий день большинство жителей Тбилиси критикуют не столько подавившую бунт власть, сколько Бурджанадзе, которая сознательно бросила своих сторонников под дубинки спецназа. Возможно, это объясняется тем, что в тот же день опубликован разговор Бурджанадзе с сыном, где они обсуждают возможность революции по еги­петскому сценарию: «Несколько сотен человек погибнет — не страшно».

— Все мои знакомые убеждены, что это была провокация, — говорит преподаватель консерватории 80-летняя Нана Димит­риади. — Людям предложили перейти в другое место, а они сознательно отказались.

На что все-таки рассчитывала оппозиция? Зачем решилась на такой безнадежный шаг — пытаться сорвать государственный парад? Почему именно сейчас? Эти вопросы я задаю сначала оппозиционерам, потом сторонникам и идеологам правительства.

— Я думаю, что Бурджанадзе рассчитывала на помощь со стороны России и не получила ее, — говорит правозащитница Нана Какабадзе. — Россия для того и кинула Нино, чтобы показать, что ни один из нынешних грузинских политиков не получит ее поддержки. У нас ведь нет по-настоя­щему пророссийских и проамериканских политиков. Я бы очень хотела, чтобы были. Но у нас все думают только про собственный стул. Поэтому России здесь сейчас не на кого опереться.

Проправительственный политолог Гия Нодиа тоже верит в «российский след», а со своим оппонентом не согласен лишь в том, куда именно этот след ведет:

— Зачем бы Путин стал встречаться с Бурджанадзе, третье­степенной фигурой в грузинской политике? Наверное, Россия рассчитывает культивировать у нас антиправительственные силы — в надежде на то, что когда-нибудь из них вырастет что-то полезное типа Януковича.

— Если Россия дает Бурджанадзе деньги, то почему такой слабый эффект?

— Потому что революции не делаются за деньги. Я как-то раз заполнял анкету социологов одного из российских фондов — там даже из вопросов было видно, что авторы пытаются понять технологии американцев, чтобы тоже научиться делать революции. Но «революция роз» не была сделана на американские деньги. Нужна какая-то позитивная идея, общественный подъем. На безработных и пенсионерах революцию не построишь.

— А они правда пророссийские или только мне так говорят?

— Самые пророссийские силы — это на самом деле грузинские националисты. В том смысле, что они сами себя хотят поместить в культурное поле экзотического южного народа: пришел в ресторан, потратил все деньги — пальто не надо. Что означало быть грузином в Советском Союзе? Мы будем пить вино, гулять с девушками, мы вам споем и спляшем, а вы за это будете гладить нас по головке. А при Саакашвили нам всем вдруг пришлось стать просто людьми без мифопоэтического налета «грузинскости».

Что дальше?

Моя последняя встреча в Тбилиси — это Каха Бендукидзе, ключевая фигура грузинской элиты, один из главных идеологов реформ, когда-то серый кардинал Саака­швили. Теперь он ушел из политики и занялся университетом.

— Почему эта буча именно сейчас? Да потому что остался всего год до парламентских выборов. Бурджанадзе хотела успеть консолидировать оппозицию. Если бы ей это сейчас удалось, к выборам она стала бы главной альтернативой Саакашвили, набрала бы процентов тридцать голосов — это был бы для нее такой промежуточный приз.

— А почему не удалось?

— Потому что у нее нет политической программы. Вот я либертарианец, выступаю за то-то и то-то. За понижение налогов, за максимально свободные условия ведения бизнеса. Вот Натела­швили — он лейборист популистского толка, выступает за усиление государственного контроля и социальной сферы. А Бурджанадзе? Она за что? Окруашвили, Гачечиладзе — что они могут сказать? Что они ненавидят Саакашвили? Ну вот они и соревнуются между собой, кто больше ненавидит Саакашвили.

— Почему такой жесткий разгон митинга?

— А что вам не нравится? Насилие со стороны государства? Оно никому не нравится. Но если нужно очистить территорию для парада, что вы будете делать?

— Но зачем избиения и аресты? Митинги можно разгонять по-раз­ному. Если у государства есть монополия на насилие, это не значит, что ему можно все.

— Этих людей нужно было про­учить. Показать, что не надо брать деньги за такие вещи. Не надо менять власть неконституционным путем.

— Ну какая там смена власти! Это же кучка алкоголиков и пенсионеров, чему вы их можете научить? Любому нормальному человеку ясно, что для власти они не опасны.

— У вас есть дети? Вы им разрешаете трогать горячее? А представьте себе — вы бы убрали из дома все горячие предметы, и в пятнадцать лет ваш ребенок считал бы, что «горячее» — это когда у человека высокая температура, не более того. Понимаете, в Грузии за двадцать лет сложился стереотип. Вот был Советский Союз, потом митинги, митинги — пришел Гамсахурдиа. Опять митинги, митинги — пришли Кетовани и Иоселиани. Потом опять митинги — пришел Шеварднадзе. Опять митинги — пришел Саака­швили. В итоге многие думают, что если устроить очень большой митинг, то можно захватить власть. Этот стереотип нужно было разрушить, показать обществу, что больше так нельзя. «Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться…» — помните, откуда это, — говорит Бендукидзе.

Я автоматически киваю.

— И откуда?

Я пожимаю плечами.

— Из Гамлета, как не стыдно…

Обратно летим с коллегами-журналистами. Один из фотографов в темных очках — получил в глаз от грузинского спецназа. В логике Бендукидзе он, видимо, тоже пострадал в педагогических целях: надо было показать обществу, что нельзя пиарить провокации. Если этот метод взят на вооружение всерьез, то революция в Грузии отменилась не только в этот раз, но и на ближайшие много лет — чао, белла!