Карабинчики на резиночках

Культура
Москва, 01.11.2012
«Русский репортер» №43 (272)

На гастролях через сорок минут после начала репетиции я застала актера Х. любовно протирающим свой велосипед в гостиничном номере. Он протирал его как породистую лошадь перед скачками. Смазывал цепь, ворчал над спицами — заговаривал их, что ли?

Я педагогически наорала на актера Х.:

— Леша, вместо того чтобы быть на площадке, ты тут протираешь велосипед!

Актер Х. разволновался и обвинил меня в том, что я ничего не понимаю в театре.

— Я настраиваю реквизит! — заявил он гордо.

Перед премьерой в Маяковке артист Д. стал проявлять признаки паники: «Нет, а где карабинчики на резиночках? И где резиночки на колесиках?» Входя в сцену, он уже не играл вдохновенно, как на репетициях, а озирался в поисках карабинчиков. И прислушивался к грохоту колесиков без резиночек.

При выпуске спектакля всегда выясняется одно: на прогонах перед премьерой артистами управляет не рисунок роли, не вдохновение и какие-то еще небесные материи, а отношения с материальным миром. Реквизитом и костюмами. Надо, чтобы актер в считанные секунды нашел свой карабин на резиночке и пристегнул его. И сделал это автоматически. Предательство предметов может сбить артиста — упавшая штора, оборвавшийся ремень на гитаре, сорвавшаяся со шпильки шляпка.

Трепетное отношение артиста к реквизиту и костюмам прививается театральной школой. В ГИТИСе, к примеру, артист В., славившийся своей ответственностью, заготовил реквизит — одноразовый стакан с накопанной где-то на клумбе землей — и зарядил его в укромное место. Но курс славился своей безответственностью, пропасть на этаже могло что угодно... Говорят, в одном крупном театре они потеряли за кулисами танк, а тут — какой-то стакан с землей! Артист В. был человек безобидный, но вот через десять минут выход, а стакана нет. И, превратившись в чудовище, добряк вопил: «Твари! Где моя земля?!» — хотя эта земля, говорят, была ему и вовсе для роли не нужна, и туфли его грязные никто в зале рассмотреть не мог. А все же эта грязь была ему важнее всего на свете.

— Твой реквизит — это не просто стакан с чаем, это, как у фокусника, что-то такое отточенное и неслучайное, что, театральным языком говоря, «заряжают», и оно при правильном обращении «выстреливает», — говорит мне актер Б. — Потому как предметы на сцене не безмолвны, они тоже являются движителем смысла. И даже стакан с чаем нужно знать, потому что на сцене организм совсем по-другому работает и отзывается — руки деревенеют… и вообще.

Еще Мейерхольд мечтал о том, что костюмы будут даваться актерам сильно заранее, чтобы они обжили их и перестали волноваться. А актрисам советовал давать платья еще раньше. И как он был прав! Уже который спектакль актриса Х. говорит мне с упреком перед репетицией, показывая худую свою фигуру в разных ракурсах:

— Ну что, есть у меня живот?

Я всякий раз заверяю, что живота нет. Тогда актриса Х. надевает сценический костюм и говорит торжествующе:

— А в твоем платье есть! Я сразу говорила, что я в нем как корова!

Мы бы хотели обладать полной властью над вещами — на сцене, как и в жизни. Контролировать их, сделать их своими идеальными союзниками. Но они, увы, предают и выдают нас. Помню, что когда-то влюбилась и на свидание надела туфли, которые по моему замыслу должны были придать мне романтический облик. Туфли порвались за двадцать шагов до подхода к объекту. Прогулка прошла в прихрамывании. В кафе, пока объект находил какие-то — довольно, впрочем, бессвязные — слова, я под столом пыталась наладить конструкцию туфель, и он понимал это как роковое невнимание.

Сцена как высшее проявление жизни обладает теми же законами, только возведенными в космическую степень. Будто бы именно там с удесятеренной силой и быстротой происходят вещи, которые обозначают, как несвободен человеческий дух от материи. И одновременно — как он заставляет вещи играть и  проявлять нашу любовь, слабость, страх, беспомощность. Собственно, режиссура всегда проявляет нашу связь с предметами — неслучайную. Почему именно сейчас мы вертим в руке шапку, смотрим на часы и демонстративно открываем газету?

А еще в театре, как и в жизни, вещи переживают и спектакли, и людей.

Заведующая костюмерным цехом Театра Маяковского рассказывает, что в сундуках до сих пор хранятся костюмы легендарных актрис и актеров — Бабановой, Гундаревой, Лазарева, Леонова. И что рука не поднимается выбросить старые костюмы. Пересыпают их специальными таблетками, укладывают в сундуки, относят на склад.

— Моль ест. Больше шерсть любит, шинели ест в первую очередь. Чем холоднее, тем костюмам лучше. Мороз — первое средство от моли. Склад раньше открывали на мороз, но не помогло. Там голуби стали вить гнезда…

Самое исчезающее из искусств, театр, и сам выглядит как очень прямая и пафосная метафора жизни: смерть — и вот она, снова жизнь.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №43 (272) 1 ноября 2012
    Спецслужбы
    Содержание:
    Афиша
    Фотография
    Вехи
    Реклама