Спор о России

28 ноября 2013, 00:00

«РР» и Захар Прилепин, собрав в одном месте писателей, публицистов и музыкантов, известных своими жесткими политическими декларациями, попытались организовать разговор в жанре «понять другого». Задача была — постараться услышать аргументы с чужой, подчас враждебной идеологической позиции и понять, сможет ли русская интеллигенция хотя бы на этот раз не лить воду на мельницу новой гражданской войны

Фото: Philippe Matsas/Opale/East News
Захар Прилепин

—Надеюсь, теперь они не поубивают друг друга, когда начнется новая революция. Вспомнят, как вместе пили водку, и передумают, — сказал Дмитрий Кузнецов, один из авторов этого проекта, предпринявший героические усилия, чтобы собрать столь разных людей в одном месте.

Идея была в том, чтобы не просто устроить разговор, спор или там «дебаты» хороших людей с разными общественно-политическими позициями, а попытаться понять друг друга. Для этого мы придумали следующую литературную игру: каждому участнику по итогам встречи было предложено написать короткое эссе. Не для того, чтобы скорректировать свою позицию или просто «описать» позицию другого, а чтобы достичь, нет, не согласия, а максимально глубокого понимания друг друга. Вот эти тексты мы и публикуем.

То, что хозяином встречи выступил именно Захар Прилепин, не случайно. С одной стороны, он человек с ясными политическими взглядами, ярко выраженный левый, его публицистическая статья «Письмо товарищу Сталину» вызвала волну гневных отповедей в либеральной среде. Но он — большой писатель, поэтому от спора с ним интеллигент-западник, поклоняющийся именно культуре, а не государству, не уклонится. И действительно, в деревню к Прилепину ради этого проекта приехала, например, целая группа коллег с телеканала «Дождь» во главе с главным редактором Михаилом Зыгарем. С другой стороны, за столом у условного либерала трудно было бы встретить, скажем, националиста Ивана Миронова, который обвинялся в покушении на Чубайса (он оказался еще и талантливым писателем, автором книги «Замурованные» — о двух годах заключения в «кремлевском централе»).

Наша культура остается очень литературоцентричной. Именно поэтому так важно не только то, что думают эксперты и управленцы-технократы, но и то, как формулируют главные политические вопросы русские писатели. Больше 130 лет прошло со времени знаменитой «Пушкинской речи», в которой Достоевский говорил о «всемирной отзывчивости» русской культуры и о надуманности противоречий западников и славянофилов, а мы по-прежнему все так же враждуем.

Вряд ли, конечно, после таких разговоров эта вражда завершится или кто-то пересмотрит свои взгляды: в силу определенного опыта, жизненного и литературного, это почти невозможно. Не факт, что понимание случилось, — об этом судить читателю. Но даже если нет, это не повод перестать пытаться все-таки разговаривать и если не прощать, то хотя бы понимать основания и происхождение взглядов друг друга.

Человек и К

Захар Прилепин

Политические взгляды: левые

Автор книг: «Патологии» , «Санькя», «Грех», «Черная обезьяна» и многих других.

«Я ненавижу, когда закомплексованный человек реализует свои комплексы за счет других людей, — сказал Михаил Зыгарь, руководитель телеканала «Дождь». — Когда люди, измученные комплексами, претендуют на чужую землю, на воссоздание империи, стремятся унизить другие народы во имя никому не понятных целей».

Все так, все так. Сложно спорить.

Маленькому человеку страшно быть меньше себя. Ему хочется быть в банде.

Бандой могут быть пять подростков во дворе (у самого старшего наколка, приводы, мать уже не ругается на него — иначе он посылает ее к другой матери).

В банде маленьким кажется, что они почти взрослые.

Бандой может быть футбольный клуб и все клубное фанатьё (они объездили всю страну, их нога ступала на твердь иных континентов, в них клокочет природа, в них вечно эрегированная сила).

Бандой может быть страна, империя, а может быть и — не поверите! — община единоверцев.

Может, с тобой что-то не так, когда милосердный Бог хранит только тебя и подобных тебе? Когда только ты осознал Его благость, и Его защита направлена исключительно на тебя, а все остальные лежат во зле, и червиво копошатся там, не узнав истины и света.

С такой платформы, как вера, так удобно смотреть на суетный и глупый мир, где любой жест, любая слава, любая удача не стоят и ломаного гроша.

Собственно, не стоит ничего, и лишь ты, незаметно как, забрался Господу Богу на хребет и, понукая его пятками, покрикиваешь на атеистов, язычников, маловеров: «Эй, тараканы! Смотрите, какой ценой куплен я! Смотрите, на ком я еду!»

Господь круче «лексуса», йоу. Ты-то уже без пяти минут в раю, ты заслужил — а они, увы, нет. Их, конечно, жалко, но ты же их предупреждал о жизни вне Бога, чего они хотят теперь?

Глупо доказывать, что нет людей, лишенных комплексов, среди настроенных самоуверенно, агрессивно, злобно.

О, каких там комплексов только не встретишь!

Политики маленького роста желают больших женщин. Убитые бытом желают белого коня и въехать на нем в королевский дворец. Холопы мечтают о дворне. Дворня — о челяди. Любой человек способен измерять мир только сообразно своему уровню интеллекта.

Дурак видит оскорбление в любом персонаже, использующем сложные инструменты в постижении мира.

Дурак может быть просто дурак, это еще полбеды. Но он может быть революционером. Может быть военным. Может быть политиком. Может быть писателем. Может быть глубоко верующим человеком, а то и проповедником.

К счастью, чаще всего он просто тупая гопота, но случаются исключения.

Случаются, и дорого нам обходятся.

Назвать дурой свою страну может только подонок.

Но кто станет скрывать: Россия действительно сегодня ощущает себя обиженной, всеми плюнутой, холопьей, нелепой, плохо накрашенной, сутулой, разутой, сопливой. У нее комплекс. Сто сорок миллионов комплексов согласно количеству населения.

Стране хочется взять палку и ударить кого-нибудь по спине: «А? Каково? Как я тебе? Узнал силу моего оружия?»

Сложно понимать это и любить ее, и разделять чувства крикливых толп, страну населяющих.

Тут есть только одно «но».

Разве комплексы людей, желающих видеть свою страну большой, чем-то отличаются от комплексов тех, кто желает видеть ее, к примеру, маленькой? (Иногда это называется «нормальной», хотя никто не объяснит, почему и США, и Люксембург, и Австралия, и Швейцария в пределах нормы, и только Россия — нет: норма у нее начинается от Урала.)

Только что в народном журнале с названием, от которого можно прикуривать (он и прикурил нам процесс под названием perestroika), прочитал статью видного писателя на тему «бацилла империализма». От этой бациллы, считает он, нужно избавляться, потому что мы захватывали и убивали всех и всюду, в нашем позорном списке злодеяний Астрахань, Казань, Новгород, Сибирь, Украина. (Великая Британия тоже захватывала, подмечает писатель, но в отличие от нас Британия несла «просвещение» — оценили разницу?)

Зададимся вопросом: есть ли у этого писателя комплексы? Или комплексы только у его оппонентов?

Если вся Россия, не только ее география, но и ее культура произошли от этой «имперской бациллы», так ли мы уверены, что ее надо убить и приживить вместо нее милейшую на вид бациллу антиимпериализма?

Человек, который хочет воевать, закомплексован, окей, мы приняли к сведению. А человек, который отказывается не то что воевать, но вообще отдавать любые долги, с позволения сказать, родине, будь то служба воинская или служба альтернативная, — у него, значит, нет комплексов? Он редкостно здоров?

Тот, наконец, кто считает, что у него есть родина, — он более закомплексован, чем тот, кто мыслит себя гражданином мира, а понятие родины — устаревшей абстракцией?

Убедили: человек, спрятавшийся за своего необъятного бога, может быть носителем личностных страхов и преодолевать свои детские травмы при помощи религии.

А человек, утверждающий, что религия — пристанище мракобесия, априори более здоров? Кто это сказал?

В 22 года я пришел в запрещенную ныне законом Национал-большевистскую партию. С тех пор я тысячу раз слышал от своих снисходительных буржуазных оппонентов, что всякими революциями увлекаются исключительно закомплексованные неудачники, которых не любят женщины.

Потом что-то сместилось в пространстве, и вот уже креативная буржуазия сама устремилась на митинги. Но ими, само собой, руководят уже не комплексы. Или как?

Может быть, тогда перефразируем афоризм «Ад — это другие» на «Комплексы — это у других»?

Тобой движет чувство справедливости, а другим — то, что у него в детском садике отбирали совок. Ты побуждаем чувством долга, а другой руководствуется своими тайными страхами перед одиночеством. Ты — воплощение здравого смысла, а другой — психопат, скрывающий свои психозы и неврозы.

Так прикольней смотреть вокруг, но вообще в подобном представлении о мире есть очевидные недостатки.

Все в курсе, что у этой огромной России огромные имперские комплексы, а у Европы, по которой Россия периодически проезжала то на лошадке, то на танке в погоне за порожденным просвещенными европейскими народами монстром вроде фашизма, комплексов нет?

Россия комплексует по поводу Украины и считает отделение этой территории геополитическим казусом, а украинцы нисколько не комплексуют по поводу России и демонстрируют исключительно здравый смысл, да?

По-моему, все несколько сложней.

Нам не у кого научиться жизни без комплексов.

Да и есть ли эта жизнь? Да и жизнь ли это?

Апология бездорожья

Антон Долин rr4713_038.jpg Фото: Митя Алешковский/ИТАР-ТАСС
Антон Долин
Фото: Митя Алешковский/ИТАР-ТАСС

Антон Долин

Политические взгляды: либерал

Автор книг: «Ларс фон Триер. Контрольные работы», «Такеси Китано. Детские годы», «Уловка XXI: очерки кино нового века» и др.

Брать читателя за шкирку и тащить его за собой в глушь, в самое сердце неизведанной земли, на которой он живет и которую не знает: чем же еще должен заниматься настоящий русский писатель? Захар Прилепин осуществил эту программу в самом что ни на есть буквальном смысле, встретив меня на Московском вокзале Нижнего Новгорода, усадив в свой джип и увезя за тридевять земель. То есть за семьдесят километров, в деревню Ярки, где живет большую часть года. Там, в его доме, в компании сенбернара и нескольких котов, полтора десятка друзей и знакомых Захара собрались, чтобы два дня кряду говорить о судьбах России. Хрестоматийная, классическая ситуация: противостоять соблазну было невозможно, даже при рисках встретить за одним с собой столом опасного идеологического врага.

Врать, что после 48 часов посиделок захотелось обнять и прижать к груди каждого из оппонентов, не буду. Не все противоречия преодолимы, и мало кто из тех, кто заряжен на отстаивание своей позиции, готов принять, хотя бы на правах гипотезы, точку зрения противника. Однако узнать немало интересного все-таки удалось.

У меня есть давняя теория, которую блестяще подтвердили прения у Прилепина. Россия — уникальная страна двойного смысла (примем такую формулировку, чтобы избежать обидных штампов вроде «лицемерия» или «двуличия»). В этом ее проклятие, в этом же — защита от всех бед. Поясню, о чем речь: говоря об одном, мы всегда подразумеваем другое. А услышав что-нибудь однозначное, тут же начинаем волноваться и искать подоплеку. Недаром самое русское из всех явлений — легендарные потемкинские деревни (говорят, на самом деле их не существовало, но это еще любопытнее, ведь этот исторический анекдот — из области «нарочно не придумаешь»), соединившие в единой магической формуле дураков с дорогами. Нарядный фасад есть, а скрывается за ним непременно что-то иное, противоположное по форме и смыслу.

К примеру, коммунизм: это слово в устах его сегодняшних апологетов превращается во что-то весьма слабо связанное с наследием СССР или идеями, скажем, Карла Маркса. Говоря о стремлении к коммунизму, никто не имеет в виду конкретного опыта (ну, разве что Куба всем по душе — особенно тем, кто там никогда не бывал). Только справедливость, равенство и братство. Кто бы спорил.

Забавно, что и слово «социализм» почти не коррелируется с советской или, например, китайской практикой. Ясно, что если современной России необходим социализм (а некоторые умные люди твердо убеждены, что он не только необходим, но и неизбежен, к нему ведет сама логика истории), то он будет самобытным, какого мир до сих пор не видывал. Говоря о социализме, сам спикер четко представляет себе, что имеет в виду, — настолько четко, что заражает своей уверенностью многих слушателей. Но выразить в словах не в состоянии.

С либерализмом еще интересней. Оказалось, никто (кроме самих либералов) не ассоциирует с этим словом никаких ценностей, связанных со свободами личности, будь то свобода перемещения, совести, печати, слова или чего-то еще. Либералы, как выяснилось, — это люди, болезненно зацикленные на наживе, почитающие только золотого тельца и давным-давно продавшие душу. Только и именно этим объясняется необъяснимая поддержка либералами сексуальных или национальных меньшинств. А уж представить себе либерала, работающего врачом в районной поликлинике, библиотекарем или учителем начальных классов, не смог никто. Ведь либерал для нелибералов — непременно человек с многокомнатной квартирой в Москве, непыльной работой без обязательного посещения и автомобилем представительского класса. (Бывают такие автомобили? Я, хоть и либерал, езжу на метро, а потому не в курсе.)

Ну, и национализм напоследок. Откровением стало знание о том, что настоящий националист — это патриот, готовый умереть за свою родину. Все прочее от лукавого. Инородцев националисты уважают и даже любят, убивать или выселять никого не желают, а при упоминании фашизма или погромов их глаза наливаются тяжелыми грустными слезами. Ни один из подлинных националистов не поддержал инициаторов беспорядков в Бирюлеве, и вообще все они — за дружбу народов, хоть и под отеческим управлением одного титульного народа.

В самом деле, слово «таджик» за два дня не звучало, кажется, ни разу, а дагестанцев помянули раза три от силы. Правда, с евреями оказалось чуть сложнее. Против них (естественно!) никто ничего не имел, но говорить хотя бы час, не сворачивая на антисемитизм с сионизмом, было, казалось, невозможным. Один пассионарий даже зачем-то напомнил о «ряде европейских ученых, отрицающих Холокост», но его быстро зашикали.

Каждый носит маску, но не ту, которую склеил из папье-маше сам, а ту, которую на него напялил без его ведома незнакомый и невидимый оппонент. Снять ее и показать, что ты тоже человек, труднее всего. Как и признать, что под масками мы довольно одинаковые: по-русски увлекаемся маниловщиной (назовем это красивым словом «утопизм») и желаем добра и счастья всем сразу. Причем того добра и того счастья, которое мы для всех придумали, не спросив ничьего согласия.

Проблема в том, что атомизированное общество нынешней РФ не дает никаких шансов встретиться и договориться — хотя бы так, как это было в деревне Ярки, без отвлекающих факторов вроде товарищей по партии, друзей по фейсбуку и единомышленников по социальному классу. После смерти единой идеологии (мы все знали, что декларируемый ей смысл фальшивый, за ним скрывается другой, но его каждый трактовал по-своему) родился миллион новых — и ни одной универсальной. Неудивительно, что единое поле для переговоров в публичном пространстве растворилось, как и само это пространство. Его надо срочно восстанавливать. Как именно, не знает никто.

Но ведь если мы с таким трудом понимаем друг друга, откуда взялась самонадеянная уверенность, что народ-то мы точно поймем? Что знает о его нуждах и интересах каждый из нас? Я не политолог, не социолог и не историк, моя профессия — критика кино, так что приведу пример из знакомой области. Вся интеллектуальная элита России — националисты, социалисты, либералы — сплотилась против фильма Федора Бондарчука «Сталинград»; у каждого свои, неизменно веские, причины считать его отвратительной, не заслуживающей внимания поделкой. И вдруг оказалось, что народу нужен именно этот фильм, внезапно ставший, вопреки логике и ожиданиям самих продюсеров, абсолютным кассовым лидером за все новейшее время. Что-то там такое сформулировано важное. Но что бы это ни было, мы его не чувствуем и не понимаем. Страшно далеки мы от народа. Были и остались.

Обратно ехали по семнадцатикилометровому бездорожью, запихнувшись ввосьмером в один автомобиль. Тряслись жестко, под оглушающую музыку: сперва баллады Ника Кейва, потом какой-то малоцензурный, но вдохновенный русский рэп — Прилепин еще и меломан. Метафора напрашивалась. Мы все, живущие в России, — в одном джипе, вроде бы уже и дорогом, но по-прежнему некомфортном, худо-бедно движемся вперед, подскакивая на одних и тех же ухабах. Пора искать общий язык с теми, кто едет рядом: дорога от этого не станет лучше, но проще будет ее преодолеть. А если не получится, неизбежно крупное ДТП, о котором не хочется даже фантазировать.

Мирный тринадцатый год

Алексей Волынец rr4713_040.jpg Фото: Зураб Джавахадзе/ИТАР-ТАСС
Алексей Волынец
Фото: Зураб Джавахадзе/ИТАР-ТАСС

Алексей Волынец

Политические взгляды: национал-большевик

Автор книг: «Окопная правда чеченской войны», «Жданов»

Есть, кажется, в литературе (или филологии?) такое понятие, как «австро-венгерский роман». Повествование о последних днях предвоенного, предреволюционного быта. Не идеальных, но милых. Особенно на фоне только что пережитого неиллюзорного апокалипсиса. Это я так умничаю, чтобы не отсылать к песенке поп-казака Розенбаума про «мирный тринадцатый год».

Так вот, наши замечательные посиделки на даче Захара в октябре 2013 года уже на уровне психиатрической фобии, навязчиво кажутся мне именно тем самым «австро-венгерским романом», «мирным тринадцатым годом». Как ровно сто лет назад. Завтра уже будет сплошной лунный пейзаж с воронками, залитый хлором и ипритом, но пока на милой даче с мезонином сидят бравые гусары в цветастых ментиках и не менее бравые разночинцы в пенсне и манишках. Сидят и за рюмкой чая глубокомысленно и мило рассуждают о судьбах родины и человечества. А завтра? А завтра чего только не будет…

Вот и кто нас так убедил, что в нашем завтра ничего такого не будет? Все будет. А с учетом технического превосходства нашей цивилизации, так тешащего современного человека, все будет еще жестче. Технологичнее и техногеннее… И ничто от нас, от личной воли и персональных желаний уже не зависит. Когда в игре слепые, но всесильные боги социально-экономического детерминизма и научно-технического прогресса. Или регресса.

Любые самые умные и дельные проекты гусар и разночинцев с уютной дачи 1913 года покажутся нам, искушенным в последующей истории мира, смешными и наивными. Любые, кроме одного — самого и тогда, и всегда наивного. Уж извините за парадокс. Нет ничего наивнее «Счастья всем, и пусть никто не уйдет обиженным». «Телемская обитель» на шесть миллиардов не выдерживает никакой рациональной критики. Исчезает, уколовшись об нее, как мыльный пузырик.

Но проходит столетие, и на страницах очередного «австро-венгерского романа» только эта смешная мечта — чтобы все были богатыми и здоровыми — не выглядит элементом сарказма.

Русские касты

Герман Садулаев rr4713_043.jpg Фото: Андрей Чепакин для «РР»
Герман Садулаев
Фото: Андрей Чепакин для «РР»

Герман Садулаев

Политические взгляды: коммунист

Автор книг: «Я — чеченец!», «Бич божий», «Шалинский рейд», «Марш, марш правой!» и др.

Даже для того, чтобы спорить, нужно иметь с человеком много общего. Иначе двое поговорят — каждый на своем языке и сам с собой — да и расходятся. В деревне мы чаще всего пикировались с условными либералами. Но уже к концу первого дня мне стало ясно, что перспективы в таком общении нет. Каждый из нас обращался не к собеседнику, а к стереотипу и образу врага в собственном сознании, каждый боролся со своим личным кошмаром. Мне виделись «либералы», обязательно разваливающие Россию по хребту и презрительно относящиеся к трудовому народу, а либералам представлялись «коммунисты», которые обобществят жен и непременно запретят поездки в Париж. Поэтому для финальной дискуссии я выбрал в оппоненты Михаила Леонтьева, представлявшего на нашем деревенском собрании идеологию правого консерватизма.

К Михаилу Владимировичу я отношусь с глубокой симпатией. Во многом наши взгляды совпадают. Например, в том, что касается государственного строительства. Тем не менее есть принципиальные разногласия в, скажем так, социально-экономической области. Михаил Леонтьев сохраняет веру в капиталистические отношения, я же полагаю капитализм порочной системой, тупиком человечества.

Мне чрезвычайно импонирует то, что Михаил Владимирович неравнодушен. Он увлечен. Он занимается пропагандой в лучшем смысле этого слова — не для галочки, не по работе, а из сердца. Он искренне переживает за Россию. Да, переживает. Да, за Россию. Это не иронически, это всерьез. Некоторые обыватели не верят, что такое возможно. Думают, что «нормальный» человек способен размышлять только о выгоде для себя лично, а все остальное — от психических девиаций. Вот такое представление у них о человеке.

Однако кроме ущербно эгоистичных существуют иные люди, с иными масштабами мышления, способные переживать за страну. Мне всегда было интересно и комфортно с такими, даже если их мировоззрение отлично от моего.

У Михаила Леонтьева есть множество публикаций, где он раскрывает свою точку зрения, но я буду опираться на тезисы, которые он излагал нам вживую, там, в деревне. Это соответствует заданию. И теплее в эмоциональном плане.

Основой российской идеологии должен быть политический суверенитет. Российское государство имеет свои интересы и должно их защищать. Либерально-демократический режим в России может быть только прикрытием внешнего управления. Никакая демократия в современном мире не возможна. Как невозможна и полная автократия. Демократия есть иллюзия участия народных масс в управлении, автократия есть иллюзия неучастия народа. И неизвестно, в каком случае реальное влияние народа меньше, а в каком больше.

С помощью современных избирательных процедур и технологий осуществляется манипулирование результатами выборов. Но дело даже не в этом, а в том, что принятие решений изымается из компетенции «демократически избранных» органов власти и власть фактически осуществляют другие институции, никакого отношения к выборам и прочим фиговым листкам демократии не имеющие. При этом, напротив, авторитарный властитель может быть принужден логикой истории выполнять требования и чаяния именно широких народных масс, пренебрегая запросами «элит».

По национальному вопросу можно образно сказать так: национальное государство — это жидкое говно.  Все национализмы в России, не исключая и русского, являются идеологиями распада, развала, разгрома, раздела, то есть цивилизационного поражения. Гипотетическое «просто русское» государство было бы жалким и скучным зрелищем, если бы вообще могло когда-нибудь появиться. Но русский народ есть народ имперский, то есть властвующий. Он владеет многими землями, и иными народами тоже владеет. И нет никаких оснований лишать русских власти или ставить под сомнение способность русского народа и далее властвовать и владеть.

Русские есть народ победителей. Идеология, которая нужна России, должна быть идеологией победы, а не идеологией отступления, не идеологией поражения. Отступать некуда. Вопрос стоит так: будет ли Россия существовать? Или перестанет существовать.

Мы живем в конкурентной среде. В международных отношениях нет места сентиментальности. Либо мы победим, либо нас уничтожат. Россия слишком большая и слишком опасная, чтобы ее можно было терпеть, или принимать «на равных», или чтобы можно было оставить ее в покое. Россию никто не оставит в покое. Борьба не прекращается. Либо мы выстоим, либо от нас ничего не останется. Поэтому нам нужна сильная, объединяющая, консолидирующая идеология победы. А не сепаратистские идеологии национализмов и не коллаборационистские, власовские, пораженческие, либерал-полицейские идеологические диверсии внутренних врагов России, «пятой колонны».

Нам нужна конкурентная экономика. Мы должны, не стесняясь и не спрашивая ни у кого разрешения, защищать себя. Если нужны протекционистские меры — значит, применять их, не реагируя на окрики Запада. Если для укрепления наших позиций необходима девальвация рубля, то мы должны на это пойти. Сейчас нам было бы целесообразно провести девальвацию хотя бы на 50%. Однако мы видим обратное: за последние годы курс рубля укрепился вчетверо! Это делает наши товары абсолютно неконкурентными и на внешнем, и на внутреннем рынке.

Отечественные производители не могут соперничать с импортными товарами, и промышленность не развивается, упуская все возможности. Наш внутренний рынок оккупирован. Но провести девальвацию невозможно из-за банковской системы. Банки имеют активы в рублях, а кредиты берут на Западе в валюте, девальвация рубля мгновенно обрушит банковскую систему России. Мы сами себя загнали в угол. Решение может быть только волевым, силовым. Никакая дальнейшая либерализация либерализма нам не поможет.

Борьба с коррупцией есть фетиш и пропаганда. Никакая борьба с коррупцией не возможна в стране с такой структурой управления и экономики. Никакие посадки того или иного министра ничего не дадут. Борьбой с коррупцией лишь пользуются одни кланы, с тем чтобы отжать ресурсы у других кланов. А бывает еще, что под предлогом борьбы с коррупцией убирают самых честных, неудобных системе. Те, кто метит в коррупцию, на самом деле стреляют в Россию.

Нам нужна эффективная экономика. Практика показывает, что ничего более эффективного, чем рыночные отношения, в экономике нет. Поэтому экономика должна быть рыночной, чтобы быть эффективной и конкурентной, чтобы мы не проиграли в международном соревновании. Это единственный критерий. Если кто-то предложит иную модель экономики — нерыночную, но эффективную, мы можем принять эту модель. Главное в том, что мы не имеем права опять проиграть.

В Советском Союзе было что-то не то. Иначе не превращались бы в диссидентов разумные, адекватные люди. И неоправданное вторжение в личное пространство человека — оно тоже недопустимо. Оно было при СССР, и сейчас в Европе оно есть — особый европейский тоталитаризм. Я не хочу, чтобы какой-то мудак указывал мне, курить мне или не курить. Я взрослый человек, я сам решу.

И оружие надо чтобы у народа было. Оружие воспитывает нацию. Мы должны быть не слабее американцев, которые имеют оружие. Нужно разрешить владение оружием, это поставит нас в иные исторические условия, в среду большей ответственности.

Поскольку демократический принцип правления является вывеской и ложью, необходимы другие основания для осуществления власти. Способ рекрутирования элит должен быть коренным образом пересмотрен. В наше время не работает принцип происхождения, аристократия не может быть семейной. Распределение по сословиям должно быть добровольным.

В обществе должно быть два основных класса: политическое сословие и земство. Поступая в политическое сословие, человек должен понимать, что он будет служить государству, он не будет иметь выгоды, не будет жить в роскоши и обязан в любой момент умереть за родину. В таком случае человек имеет политические права, участвует в формировании власти.

Такой принцип существовал в Риме: право избирать и быть избранным полагалось только тем, кто имел место в легионе. Если римлянин выбывал из легиона, даже в силу уважительных причин — по болезни или старости, то он терял политические права. Это справедливо. И требования к политическому сословию должны быть жесткими. Нет речи о коррупции — даже малейшая корысть карается жестоко, до смертной казни. Потому что человек знал, на что шел, когда записывался в политическое сословие.

Другое сословие, земство, напротив, имеет все экономические права. Они могут следовать лозунгу «Обогащайтесь!». В рамках закона, который установлен и поддерживается политическим сословием, земские люди могут сколь угодно улучшать материальные условия своего существования, действовать для выгоды, наслаждаться комфортом и роскошью, если смогут этого добиться. Никто не может их упрекать. Но политических прав они не имеют. Торгаши и эгоисты не должны определять правила игры, нельзя позволять им контролировать власть и закон. Так называемое всеобщее политическое право приводит только к одному: к торжеству коррупционно-манипуляторского псевдогосударства.

Третье сословие, духовенство, должно быть освобождено от участия и в политике, и в экономике. Наши священники — чистые источники, к которым мы приходим, чтобы увидеть свое отражение, испить веры и просветлиться. Нельзя допускать, чтобы духовные родники замутили и замусорили отбросами политических дрязг и экономических интересов.

Размышляя над сословным делением по Михаилу Леонтьеву, я вспоминаю о варновой структуре общества в Древней Индии. Конечно, она выродилась в наследственную и потому жутко реакционную, архаичную и антигуманную кастовую систему. Но в теории подразумевалось естественное деление людей по качествам, наклонностям и деятельности: 1) брахманы — священники, учителя; 2) кшатрии — правители, воины; 3) вайшьи — торговцы, земледельцы; 4) шудры — слуги, рабочие. При этом с переходом на каждую следующую ступень сужается область дозволенного эгоцентризма и расширяется сознание общности целей и интересов.

На первой ступени шудры. Считается, что их эго сосредоточено в своем теле и производных тела: семья, родственники. Поэтому у шудр наиболее широкий перечень прав в отношении чувственных наслаждений. Им можно все, что запрещено высшим кастам: алкоголь, мясо, свободный секс. Им дают хлеба и зрелищ. С них строго не спрашивают. Достаточно следования правилам общежития, а если шудра придерживается семейных ценностей, если он верный муж и заботливый отец, такого шудру считают святым. И конечно, чтобы обеспечить себя, шудра должен работать по найму, на заводе или в офисе.

На следующей ступени вайшьи. Они способны расширить эго до размеров своей лавки, то есть бизнеса. Они думают не только о себе, но и о «деле». Если офисный работник улетает на отпуск в Турцию и целый месяц вообще не вспоминает о своих обязанностях, то предприниматель всегда на работе. Он и в Турции думает о бизнесе, нервничает и периодически звонит в офис. Вайшья поэтому должен организовывать экономику и платить налоги государству.

Кшатрии расположены выше. Они могут расширить свое эго до размеров нации. Они думают: «Государство — это я». Для них заботы страны есть их личные заботы (а не наоборот), ничего важнее интересов страны нет. Они готовы умереть за родину, вопрос даже не стоит так, ведь они и родина едины. Они способны ощутить нацию как свое тело, обиды нации — как свои обиды, а личная победа для них есть только победа всей нации. Они не могут заниматься коррупцией. Этим мог бы заниматься вайшья, если бы его пустили во власть. Но кто же пустит торгаша в дом самураев? Кшатрии проявляют доблесть и стремятся к славе. Они не альтруисты, у них есть амбиции, но амбиции высокие: остаться в истории как «великий правитель». Кшатрии управляют страной. Они и есть политический класс.

Самый высший разряд — брахманы. Эти, как предполагается, вообще не имеют эго. Они ровно и дружелюбно относятся ко всем. Они расположены на духовном уровне. Их почитают все классы и приходят к ним за советом. Но царских престолов они не занимают, это не их дело. И богатств они не накапливают. И чувства не услаждают. Только служат богу и людям.

Конечно, это идеальная система, нигде, кроме как в волшебной Рама-раджье, в царстве бога на земле индийских сказаний, не реализованная. Попытка создать кастовую систему была в СССР, но это отдельная тема. В наш «железный век», согласно индуизму, все мы шудры: и цари, и торговцы, и даже священники; по уровню эгоизма мы, увы, на уровне шудр. И чистых типов нет. Так что деление условное, схематическое. Но интересное.

А я вот что еще понял, когда слушал представителей разных течений мысли. Что все они правы. У каждого сословия своя философия, своя система идей, соответствующая уровню и целям этого сословия. Шудры — это социализм. Но не столько советский пассионарный социализм, сколько «потребительский рай», условный «шведский социализм», тот самый «социализм с человеческим лицом», уютное социальное государство, где есть все условия для комфортного телесного существования.

Вайшьи меряют все своей меркой, им подавай либерализм с рыночными принципами во всех областях жизни, а не только в экономике, с культом предпринимательства и частной инициативы.

Кшатрии стоят на позициях имперского национализма, им больно за весь народ, они готовы на жертву ради нации и страны, им претит как идеология комфорта, так и идеология «свободы для лавочников». А брахманы…

За брахманов в нашем собрании высказался поэт и рэпер Андрей Бледный (25/17), в разгар дискуссии смиренно напомнив о боге, духе и любви. Так что всем нам, «политикам», стало немного совестно за всю ту ерунду, которой мы занимаемся.

Хотя это вовсе не ерунда, нет, а занятие нужное и правильное. Но, с другой стороны, то, что нам стало на минутку совестно, тоже правильно. Очень.

Захар и Герман

Михаил Леонтьев rr4713_044.jpg Фото: Владимир Астапкович/РИА Новости
Михаил Леонтьев
Фото: Владимир Астапкович/РИА Новости

Михаил Леонтьев

Политические взгляды: империалист

Автор: проекты «Однако» и др.

Тема сочинения «Как я понял Захара и Германа», с одной стороны, крайне простая — нет ничего и никого более понятного, чем эти два, в общем, практически единомышленника. С другой стороны, воспроизвести что-либо внятное по прошествии времени из наших гостевых разговоров довольно сложно. Слишком много «Полугара». Хотя это также способствует пониманию.

На самом деле Захара понимать и не нужно. Его можно просто чувствовать. Захар даже не писатель — поэт, у которого и в книгах никакой дистанции между автором и героем нет. Это рефлексия по поводу ценностей, которые я, например, разделяю полностью. Захар весь виден на своей заимке, со своей мужицкой брутальностью похож, как это обычно бывает, на свою собаку — огромный добрейший волкодавище. Такой нежный омоновец. Ничего, кроме очищенного детским максимализмом образа советской империи, советской справедливости, советской ностальгии и советского сострадания, этот образец хорошего человека найти для себя не может. Да и не нужно. Не понять это невозможно, оппонировать глупо. При этом Захар, в отличие от Германа, как бы революционер. Более того, даже «нацбол». То есть вроде как по ту сторону баррикады. Успокаивает то, что никакой баррикады между нами нет и, скорее всего, не будет. Не там проходит баррикада, даже если товарищ уверен в обратном. Опять же, выбор Захаром для себя «партии прямого действия» вполне органичен, даже если на практике партия предпочитает действие довольно-таки кривое.

Герман — непьющий русский писатель. В отличие от Захара, понимающий и описывающий мир не через чувство, а через сознание. Герман мыслитель. Чеченец, написавший лучший в мире текст о том, кто такие русские и зачем они себе нужны. Кстати, когда на нашем сайте на Германово интервью набросились наши отечественные нацики — само интервью, естественно, не читавшие, — чеченец Герман ответил им: «Я русский, а вы кто?» И Герман, и Захар — русские в том единственном имеющем для нас смысл значении.

Есть одна проблема: и Герман, и Захар абсолютно органично левые. И в смысле государственности, и в смысле справедливости. То, что у Захара существует на уровне литературной сенсорики, Герман формулирует достаточно четко и убедительно в том же самом эссе о русских: «В современной России социализм может быть только государственным, а государство социалистическим… И капиталистическое государство у нас невозможно, оно равно отсутствию государства, победе хаоса. Нет русского государства после социализма, только стаи волков рыскают по русскому лесу».

Это правда. С этим любой согласится, если он не маниакальный либераст. Даже Бердяев говорил, что, для того чтобы понять ложь русского коммунизма, надо сначала признать его правду. Проблема в том, что по факту и в теории социализм в его первозданном виде в экономике работает плохо, во всяком случае хуже, чем конкурирующий с ним рынок. В рамках наших общих ценностей с Захаром и Германом мы не имеем права второй раз просрать страну, которую уже один раз просрали. Я понимаю и уважаю «левость» Захара и Германа, потому что это от глубины и последовательности чувств и мировоззрения. Разделить, к сожалению, не могу. Поэтому, наверное, я правый.

Ложь  социализма (как, впрочем, и либерализма, либеральной демократии) в том, что они по факту разных людей считают равными и, по сути, одинаковыми. Люди разные с моральной, интеллектуальной точки зрения, с точки зрения ценностей и мотивации. И надо дать им возможность быть разными. Каждый человек, приделанный к своему месту, с неизбежностью наносит пользу. Вопрос в том, как его к этому месту приделать. Это вопрос нового будущего русского социального проекта — хотя бы потому, что остальные нас мало интересуют.

Нельзя вернуться в прошлое. Ни в идеальный 13-й год, ни в идеальный 45-й. Ни даже в идеальный 80-й. Новый русский правый должен быть обязательно во многом левым. А если задача стояла поговорить так, чтобы не подраться в неком критическом будущем, то мне с Захаром и Германом драться незачем. Я их люблю.

Захар Прилепин (настоящее имя Евгений Прилепин)

Родился в 1975 году в Рязанской области в семье врача и учителя истории. Окончил филологический факультет Нижегородского государственного университета.  Работал разнорабочим, охранником, служил командиром отделения в ОМОНе, принимал участие в боевых действияхв Чечне. В 2008 году получил премию «Национальный бестселлер» за роман в рассказах «Грех», три года спустя он признан лучшей российской книгой десятилетия. В 1996 году вступил в Национал-большевистскую партию. В 2007 году вместе с Алексеем Навальным и Сергеем Гуляевым организовал национал-демократическую коалицию «Народ». В 2010 году подписал обращение российской оппозиции «Путин должен уйти»

Антон Долин

Родился в 1976 году в Москве в семье известной певицы Вероники Долиной. Окончил русское отделение филологического факультета МГУ им. Ломоносова, в 2000 году — аспирантуру ИМЛИ РАН. С 1997 по 2002 г. работал на радиостанции «Эхо Москвы» корреспондентом и ведущим программ. С 2001 по 2005 г. работал в «Газете» — сначала кинокритиком, затем редактором отдела культуры.  Публиковался также в журналах «Искусство кино» и «Эксперт», на сайтах «Русский журнал» и «Грани.ру».   Автор двух книг, выпущенных в издательстве НЛО — «Ларс фон Триер. Контрольные работы» (2004) и «Такеси Китано. Детские годы» (2006), двукратный лауреат премии Гильдии киноведов и кинокритиков.

Алексей Волынец

Один из основателей и лидеров Национал-большевистской партии. В октябре 1993 года участвовал в защите Белого дома. С 1999 года и вплоть до закрытия по решению суда в 2002 году — главный редактор партийной газеты «Лимонка», которую принял непосредственно из рук основателя и вождя НБП Эдуарда Лимонова. «В течение примерно тридцати минут учил меня, как делать газету, — вспоминал впоследствии Волынец. — Даже вручил маленький листик бумаги с несколькими рукописными советами». Осенью нынешнего года в серии «ЖЗЛ» вышла его книга о Жданове.

Герман Садулаев

Родился в 1973 году в Чечено-Ингушетии. Живет в Санкт-Петербурге. Первое произведение, повесть «Одна ласточка еще не делает весны», он написал за несколько месяцев в 2004—2005 годах, распространял в интернете, разослав также в несколько издательств. Единственным, кого заинтересовала повесть, оказался поэт, переводчик и главный редактор издательства «Ультра. Культура» Илья Кормильцев, пообещавший Садулаеву издать его книгу, если тот напишет еще несколько повестей. В 2006 году он опубликовал книгу «Я — чеченец!», состоящую из девяти рассказов и повестей, посвященных чеченским войнам. Романы Садулаева «Таблетка» и «Шалинский рейд» входили в шорт-листы главных российских литературных премий.

Михаил Леонтьев

Родился в 1958 году в Москве. После окончания общеэкономического факультета Института народного хозяйства им. Плеханова (ныне РЭА им. Плеханова) работал в научных учреждениях по специальности, подрабатывая репетитором и сторожем. Журналистом стал в конце 80-х, с 1990 по 1992 год возглавлял отдел экономики «Независимой газеты», придерживался либеральных взглядов. В 1997 году пришел на телевидение, стал ведущим аналитической программы «На самом деле», выходившей на канале ТВЦ. Спустя два года перешел на ОРТ, с тех пор ведет на канале программу «Однако». В 2009 году создал одноименный еженедельный журнал, главным редактором которого остается по сей день. В феврале 2012 года Леонтьев был одним из организаторов «Антиоранжевого митинга» на Поклонной горе.