Кукольник — это средневековое искусство

Культура
Москва, 05.02.2015
«Русский репортер» №5 (381)
Если вы никогда не слышали фразу «Ларису Ивановну хочу» из «Мимино», то наверняка помните «Ку!» из фильма «Кин-дза-дза!». А если вы хоть раз были в Петербурге, то, вероятно, пытались попасть монеткой в бронзового Чижика-Пыжика на Фонтанке. А может быть, вам повезло, и вы смотрели спектакль «Осень моей весны». Сценарии, фильмы, памятник Чижику, шесть кукольных спектаклей — все это Резо Габриадзе. С 30 января по 15 февраля в Москве пройдут гастроли Театра марионеток Резо Габриадзе, будет показана новая версия спектакля «Бриллиант маршала де Фантье». Корреспондент «Русского репортера» отправилась в Тбилиси, чтобы пообщаться с великим грузинским режиссером

Фото: В. Соколов/РИА Новости

Бриллиант размером с тыкву

 — Как пройти к театру Габриадзе? — спрашиваю у прохожих. Почему-то я уверена, что Театр марионеток в Тбилиси должен знать каждый

— К какому театру?

— Ну, там башенка еще должна быть. В двенадцать дня и в семь вечера на башенке открываются ставни, звучит музыка и появляются куклы…

— Какая башенка?!

Никто не может мне помочь. А ведь из Москвы казалось: Театр марионеток Резо Габриадзе — грузинское национальное достояние, местная достопримечательность.

Позже мне объяснили: надо было спрашивать дорогу к церкви Анчисхати. Анчисхати — старейшая из сохранившихся церквей в Тбилиси. Датируется VI веком.

Вот рядом с этой церковью в старом городе,  в самом центре грузинской столицы, стоит башня, которую построил Резо Габриадзе. И правда, в двенадцать дня и в семь вечера на башне открываются ставни, звучит музыка, появляются куклы. Прохожие останавливаются, достают мобильники, включают камеры. Но сейчас уже чуть больше чем семь. Поэтому мы сидим в «Габриадзе-кафе». Каждый столик, стул индивидуальны — не похожи друг на друга. Их расписывал сам хозяин. Угощают в традициях грузинского гостеприимства. Описывать это бесполезно, можно только попробовать. В меню, например, есть «Чижи-Пыжи» — это омлет по очень старому рецепту, название которого, кстати, никак не связано со знаменитым Чижиком-Пыжиком, автор памятника которому  — тоже Резо Габриадзе.

За столик садится сам хозяин.  Высокий, могучий, с седой головой и большими руками, он похож одновременно и на старого сказочника, и на волшебного мастера. Габриадзе рассказывает, что спектакль, который мы сейчас увидим, «Бриллиант маршала де Фантье», — буффонада про любовь. Спектакль будет идти на грузинском. Судорожно пытаюсь запомнить: Маршал, Маркиза, бриллиант — не просто большой, а в 15 тысяч карат. То есть с тыкву.

Каким-то хитрым способом из кафе мы сразу же попадаем в маленький зал. И куклы, и задники — все сделано самим Габриадзе. По-грузински я не понимаю ни слова, спасают только вводная от Габриадзе и собственные глаза: вот князь Вано Пантиашвили. Он тут главный герой — и его кукла самая большая. Вано понять проще всех:  иногда он браво рапортует по-русски. Получив телеграмму о том, что в Париже умер его дядя, маршал де Фантье, Вано узнает, что стал наследником огромного бриллианта.  И вот из старого Тбилиси Вано отправляется во Францию. Однако чтобы получить бриллиант, князю нужно быть женатым. В Париже Вано влюбится в Маркизу, но она все-таки останется со своей первой любовью, Эйфелем.

— Эйфель — это ее весна, а Вано — осень. Хотя любит она обоих, — объяснят мне после спектакля.

Финальной точкой постановки станет вдруг выросшая из кружев Эйфелева башня, высота которой на самом деле — высота первого поцелуя Маркизы. 

В конце спектакля, который пока идет в статусе предпремьеры, зал встает.

Кстати, интересная статистика: несмотря на то, что за время существования Театра марионеток Габриадзе выпустил всего шесть спектаклей, а сейчас в репертуаре идут три  («Рамона», «Осень моей весны» и «Сталинград», «Бриллиант маршала де Фантье» станет четвертым), недостатка в зрителях нет. Во многом, конечно, благодаря туристам. Но так или иначе билеты в театр Резо покупать надо заранее.

А в фойе театра — афиши фильмов «Кин-дза-дза» и «Мимино», снятых по сценариям Габриадзе.

Взять доску и создать из нее образ

Тбилиси, полдень. Куколки на башне уже скрылись за ставнями. На завтрак угощают тем самым «Чижи-Пыжи» и еще чем-то по-грузински вкусным. Я нервничаю перед интервью, «Чижи-Пыжи» не лезет в горло. Входит Габриадзе.

— Реваз Леванович, вчера мы посмотрели «Бриллиант», а ведь когда-то эта пьеса уже была в репертуаре вашего театра. Вы многие спектакли переделывали, меняли смыслы постановок. У вас нет идеи поставить спектакль и отпустить его жить своей жизнью?

— Почему. Есть такие спектакли. «Сталинград». Но все равно они меняются. «Осень» менялась (речь идет о спектакле «Осень моей весны», пережившей три редакции. — «РР».) — и, наверно, еще раз поменяется. Потому что всегда появляются другие возможности. Или — трудности, которые не позволяют играть по-прежнему.

— Некоторые режиссеры говорят, что после выпуска у спектакля уже своя жизнь.

 — Я не знаю, как у других. И так правильно, и так. Не может быть одних правил для всех. Я делаю по-своему. Вообще я ставлю очень долго, полтора-два года. И не спешу. Мне кажется, что спектакли в этом жанре делаются дольше, чем обычные спектакли. По понятным причинам: надо ведь родить и актеров. Взять доску и создать из нее образ, вылепить, вырезать, нарисовать… Это трудный путь. Это скорее похоже не на режиссуру, а на строительство.

 — А ребенку, который ничего о вас не знает, например, вашей внучке, вы бы кем представились? Художником, режиссером, сценаристом, скульптором, строителем?

— Я художник все-таки.

— А что для вас входит в понятие «художник»? Считаете ли вы режиссера художником?

— Ну я очень конкретно. Я тот, кто возьмет кисти, откроет тюбик с краской и нарисует.

— Сегодня многие называют себя художниками…

— Это их воля. Пусть называют. Я этим занимаюсь пятьдесят лет уже. Знаете, я был знаком и однажды пил пиво с двумя Сталиными. Один был наш старый знакомый, и с трех часов он становился Сталиным. А другой — бродяга из моего города. Я присутствовал, когда они общались. Оба уверенно говорили, что они художники. И оба — Сталины.

— Они подрались?

— Нет. Наверное, надо было рассказать другую историю. Серьезную.

— Как вы выбираете кукловодов, которым доверяете своих кукол?

— У нас устоявшийся коллектив, состоит из пяти человек. Спектакль требует, чтобы все хорошо знали друг друга. В этом есть что-то средневековое. Возможно, из-за этой средневековости люди так любят кукольный театр. Там химии мало. Человек должен быть прежде всего ритмичен. Хорошо, чтобы он был музыкант. И еще он должен иметь свой характер. Неагрессивный характер — потому что дело у нас  коллективное.

— Меняется ли восприятие вашего театра? Изменился ли за эти годы зритель?

— Я думаю, что изменился. Все меняются. Но, с другой стороны, не знаю. Вот «Дядя Ваня». Изменилось ли отношение к «Дяде Ване»? Это некорректный вопрос.

— Реваз Леванович, а в Москве хороший зритель? — включается в разговор Вероника, помощница Габриадзе.

— Вот это хороший вопрос, — говорит Габриадзе. —  Вас это интересует?

 — Меня интересует, чем отличается тбилисский зритель от московского или, к примеру, от нью-йоркского. Вы же побывали во многих странах…

— Московский зритель — исключительно хороший зритель. Есть несколько городов — Москва, Париж, Лондон, Берлин, Нью-Йорк, безусловно. Вот они соответствуют театру своим благорасположением. Хотя то же самое и в России; мы были в нескольких городах, и я никогда не забуду зрителей Воронежа, Нижнего Новгорода.

«Эксперимент» — очень культурное слово

— Старый я стал, — вздыхает. — Кто комедии делает, быстро стареет. Комедия — это же всегда риск: смеются или не смеются. В кино ведь людей хватали с улицы, тащили в зал, чтобы проверить, смешно им или нет. А в театре как проверишь… В том театре, где я работаю, спектакль делается за полтора-два года.

Габриадзе становится серьезным.

— По-другому у меня не получается. Можно, конечно, штамповать и за две недели. И такое тоже существует. Но это другое дело. Давным-давно я написал эту пьесу, лет тридцать с чем-то назад. А может, и тридцать пять. Тогда меня попросили и Театр имени Руставели, и композитор Гия Канчели, и несколько друзей. Я согласился, я был молод и легко шел на такие… м-м-м… на такие просьбы, так сказать.

— На эксперимент?

— «Эксперимент» — очень культурное слово в моем случае, — смеется Габриадзе.

— Культурное?

— Да. Культурно-научное. На такую авантюру. Это же театральная авантюра. Хотя театр не может жить без авантюры. Но тогда у меня вот этого театра не было, я полностью в кино работал. Сначала эта постановка очень хорошо шла. А потом судьба не сложилась. Не случилось вот с этой пьесой что-то важное. И она отложилась на неопределенное время. А потом прошло время, — вздыхает Габриадзе. — Большую помощь оказал Тенгиз Мирзашвили. Он очень известный грузинский художник. Его волновало все. Есть такие люди, которых все волнует: и поэзия, и судьба какой-нибудь старушки в деревушке.  Вот он таким был. И он заинтересовался этим спектаклем. Так и началась постановка в нашем театре: Мирзашвили сделал эскизы кукол, было несколько моих эскизов, потом родился спектакль, который шел долго. И за границей бывали с ним, и в Москву приезжали, Москва помнит эту вещь. Там мы выступали на Моховой, в старом здании университета. Этот зал я запомнил, нежный был зал.  А потом — перестройка, спектакль ушел на полку, на чердак. Многие куклы живут в гаражах — у нас проблемы с помещениями.

 — А куклы там не портятся?

 — Нет. Мы их проветриваем. И туда  мы прячем не те, которые портятся, а железные, например. Просто  я хочу остаться в традиционной театральной ноте, сохранить ее, — и жаловаться. Тот, кто в театре работает, это еще в Древней Греции заметили, тот постоянно жалуется. Обязательно! Иначе вы не театрал. Понимаете?

Габриадзе возвращается к «Бриллианту».

—Тут своя большая драматургия постановки: люди, которые с ней связаны, ушли из жизни. Перестройка. Митинги. Политика. Театр переместился в политику. Политики научились руками размахивать и как-то больше внимания привлекали, чем театр.  И вот совсем недавно мне захотелось «Бриллиант» поставить снова. Нет уже и художника Мирзашвили. А  я начал работу над текстом. Я написал новый вариант пьесы, появились новые герои, новые ситуации, новые сцены.  В спектакле участвуют и  старые куклы, и новые куклы.  

— Как вы добились того, чтобы куклы из старой постановки и из новой сочетались друг с другом, не отличались?

— Ну, как вы заметили, они сочетаются.

— Вот мне и интересно, как это было сделано.

— Ну. Я художник.

— То есть это секрет?

 — Нет. Никакого секрета нет. Просто много работы. Вот завтра, нет, послезавтра? — обращается к помощнице. — Послезавтра, да, Вероника?

— Надо бы завтра, — отвечает Вероника. — Но как вы себя будете чувствовать…

— Значит, завтра, — продолжает Габриадзе. — Будем делать перевод на русский язык.

— Русский перевод вы сами пишете?

— Конечно. Поскольку у меня все-таки  есть какой-то опыт…

— А много приходится переписывать?

— Да. Разница в восприятии ощутимая.

— Это какой-то юмор или что-то еще?

— И юмор, да. Вы многого, наверно, не поняли, когда смотрели. Но вы будете в Москве, непременно сходите и, пожалуйста, посмотрите. И станьте членом нашего театра. У нас много знакомых журналистов, которые бродят с нами по России. И еще. Мы выступаем в маленьких залах, не рассчитываем на большие. И  если сложить все спектакли за эти 25–30 лет, даже учитывая, что мы могли играть двадцать спектаклей в месяц, то, наверно, получится, если по зрителям считать, всего месяц гастролей МХАТа.

— Вы же не так часто ездите.

— Часто. В Россию ездили часто, у нас есть свои друзья там. В Питере у нас много друзей. Я очень скучаю по Питеру.

— А по Москве?

— Скучаю… Очень… По Мосфильму.

Ручная работа

— Вы были во многих странах. Разница в восприятии спектакля зависит от страны?  Так, чтобы какие-то сцены особенно хорошо шли здесь, а другие — в другом месте?

— Везде одно и то же. Когда идет «Сталинград», слезы у людей в одних  и тех же местах. Мозги могут по-разному работать, но сердце, к счастью, еще работает одинаково у людей. И кто умнее — мозги или сердце — это еще вопрос.

— А когда вы создаете кукол, что вам больше помогает: сердце или мозги?

— Ну я уникальный человек — у меня все сразу! Сердце, мозги, руки, ноги… Кукольник же — это, знаете, средневековое искусство. И прелесть его в этой средневековости, в том, что в этом химическом, электрическом, кибернетическом мире еще что-то есть, что делается руками. И это очень действует на людей. То ли это, то ли еще какие-то тайны, связь со своими далекими родственниками, которые в пещерах жили… Я позволю себе повторить слова Пикассо. Когда ему показывали пещерные рисунки, то он сказал:  «Как недалеко мы ушли». Понимаете? Видимо, и в театре то же самое. И здесь то, о чем говорил великий Станиславский: не верю. И не веришь. И еще. Я просто обязан сказать вам, что у нас очень много друзей, русских кукольников. Они замечательные люди, настоящие звезды, и в России их очень много, они бесподобны. Я их хочу пригласить и сделать какой-нибудь рождественский салон вместе.

Реваз Леванович улыбается:

— Пожалуйста! Надо чаем  вас угостить. И лимонный торт! — это уже обращение к как из-под земли выросшей официантке Ане.

Нам приносят чай в  расписных чайниках с бисерной тесемочкой и торт. С мороженым из мацони. Такой в Тбилиси я видела только в кафе Габриадзе.

Утренний «Чижи-Пыжи» все не дает покоя.

— Реваз Леванович. А можно не в тему вопрос? Вы сами-то в Чижика-Пыжика попадали?

—  Я не сразу узнал, только спустя некоторое время, что у него просят помощи. В любви и в зачетах. Зачеты сдавать помогает, а в экзаменах уже слабоват. На троечку где-то тянет. Я как-то к нему утром рано пошел, пока меня никто не видел. Монетку в воду бросил. Его же семь раз воровали, и сейчас внутри него сделали стальной штырь. Теперь его не спилить.

Возвращаюсь к куклам:

 — А у вас есть любимые материалы, с которыми вам приятнее всего работать?

 — Всех кукол делают из липы. Липа — она легкая, податливая, теплая. Человеческим рукам приятно над ней работать. Конечно, можно сочленения какие-то сделать и другими материалами, и так делается, делается для долговечности,  например. Но липа — это основное дерево.

— То есть кукол и 50 лет назад из липы делали?

— И 300 лет назад тоже.

— А как же новые технологии?  Не приживаются?

— Я вот сейчас подумал,  — вдруг замечает Габриадзе. — Говорят: «липовый человек». И это оскорбительно. А ведь липа — очень вежливое дерево. В ней есть мягкость, интеллигентность, она уступчивая. А человек почему-то начинает хамить.

— Выходит, что Театр марионеток, если говорить о том, из чего он сделан,  — липовый театр?

—  Можно и так сказать. Но я вам это не советую. А то рассЕрдятся или рассердЯтся куклы. А бывает… ой, не дай бог! Так обидятся — на всю жизнь.

— Где-то я читала, что в работе вы используете, например, костюмы старых кукол…

— Да. Это опыт. Раньше вот ничего не было.  Но было и сложнее, и легче. Я с нежностью вспоминаю ту эпоху, когда мы из ничего делали красоту. А сейчас очень много всего, и это… — вдруг замолкает.

— Мешает?

— Вы правильное слово нашли. Да. Мешает.

 — Слишком много вариантов для выбора?

 — Да. И чувство меры нужно. А есть же еще и соблазнительность материала…

— Создавая спектакль, вы сначала пишете пьесу,  а потом делаете кукол или как-то еще?

 — Когда как. Это параллельно  происходит, когда все в одном человеке собрано. А часто так бывает, что один человек  пишет, лепит, режет, для забора тихо выносит одно дерево или полено откуда-то под мышкой.

—Неужели никогда не случалось такого, чтобы у вас не оставалось лишней куклы?

— Кукла не бывает лишней. Она дождется своего дня в другой вещи, в другом эпизоде. Вы не ищите мистики там, где ее нет, тайного смысла, где его не может быть. Ко мне раньше приходили (сейчас, правда, перестали ходить) студенты. Помню, была группа, третий курс. Они, видимо, хотели что-то оригинальное спросить. И все спрашивали, что делают куклы, когда остаются одни. Каждый!

Мы синхронно смеемся.

— Скажите, а вы пользуетесь интернетом?

— Пользуюсь. Но у меня другое отношение к нему. В основном я узнаю ответы на вопросы, которые меня волнуют. Когда это было?  Как это делается?  А так не хочу на это время тратить.

— А пишете вы от руки?

— На компьютере набираю, на компьютере удобно. На машинке строчки надо было вырезать, хаос… Но это все равно было счастье, лучше, чем от руки писать.

— От руки писать еще сложнее?

— Сложнее. Потом править. Посмотрите на рукописи «Евгения Онегина». Там все страницы перечерканы и одно оставшееся слово выглядывает. Но это — бриллиант.

— Зато виден путь, который пришлось пройти к бриллианту. А  на компьютере все можно стереть. И тогда может показаться, что бриллиант родился сразу.

— Тут вы правы. Это да.

Резо (Реваз) Габриадзе

Родился 29 июня 1936 года в Кутаиси (Грузия).  Окончил факультет журналистики Тбилисского государственного университета и  Высшие сценарные курсы в Мос­кве. Автор сценариев более 35 фильмов, среди которых «Мимино», «Не горюй», «Кин-дза-дза», «Чудаки», «Необыкновенная выставка». В 1981 Резо Габриадзе основал Театр марионеток в Тбилиси. Первым спектаклем театра был «Альфред и Виолетта». Затем появились «Бриллиант маршала де Фантье», «Осень моей весны», «Дочь императора Трапезунда», «Сталинград», «Рамона». Габриадзе — режиссер спектаклей «Какая грусть — конец аллеи» в Лозанне и «Кутаиси» в Париже, в постановках участвовали актеры Театра Питера Брука. В 2004 году Габ­риадзе написал и выпус­тил на Бродвее пьесу «Запрещенное Рождество, или Доктор и больной» с Михаилом Барышниковым в главной роли

У партнеров

    Реклама