Апокалипсис без Бога

София Гольдберг
8 сентября 2008, 00:00
  Сибирь

В своем дебюте «Новая земля» Александр Мельник посбивал шелуху цивилизации со своих героев и показал истинную природу человека

Интересно, говорит ли о чем-то тот факт, что сроки надвигающегося коллапса в большинстве современных антиутопий подтягиваются все ближе и ближе к сегодняшнему дню? Видимо, говорит и, вероятно, о том, что узел апокалиптических предчув­ствий у наших современников затягивается все туже. Это весьма невеселый вывод. Градус страха крепчает, и это уже не тот страх, что неизбежно припечатывает любой конец века и обезумело вопит с мунковского «Крика». Это животный страх перед самим собой — перед собственной же человеческой природой, которая способна изничтожить человечество изнутри. Если Джордж Оруэлл, написав свой эпохальный роман-антиутопию «1984» в 1948-м, просто поменял последние две цифры местами и отсрочил наступление тоталитарного коллапса почти на 40 лет, то авторы антиутопий, появившихся на кинопленке или книжных страницах в последние годы, уверяют, что апокалипсис уже на пороге. Альфонсо Куарон в фильме «Дитя человеческое» отвел миру жить до 2027 года, Ольга Славникова, забравшая в 2006 году Букеровскую премию, сократила срок до 2017-го. Наконец, режиссер Александр Мельник в только что вышедшей в прокат кинокартине «Новая земля» отвел стрелку все громче тикающих часов еще на четыре года назад, назначив новую дату конца — 2013 год.

Футуристические прогнозы Мельника невеселы. После того как во всем цивилизованном мире отменили смертную казнь как пережиток варварского общества, мест в тюрьмах осталось в обрез. И пока в ошалевшем от безнаказанности общежитии миллионы убийств продолжают прирастать все новой, доселе невиданной, жестокостью, международный совет под эгидой гуманизма решается на эксперимент — отправляет сотни особенно «тяжелых» пожизненно заключенных в забытый богом северный край. Там они, снабженные запасами еды и одежды, должны организовать нечто вроде самоуправляемой колонии, за которой, однако, будут якобы следить по спутниковой связи. Разумеется, толпа злобных отморозков, оказавшихся на замкнутой территории, начинает взаимную бойню уже на корабле — благо, криминальный паноптикум по­добрался налицо: от молоденького санитара (Андрей Феськов), пускавшего на требуху своих жертв, дабы проверить длину их кишок, до слесаря (Марат Башаров), учинявшего резню за неаккуратное обращение с техникой. Никакой колонии не получилось — вышла та же тюрьма, только куда более жестокая, где всем заправляют нечеловеческого облика громила Обезьян (Павел Сборщиков) со своим приспешником в лице вихлявого педераста. Где все так же поделились на равных и некоторых, кто равнее других, и где, после того как все съестные запасы сгрызли лемминги, расцвел каннибализм. Ежедневно в смертельной игре «последний — мертвый» на обед пускали заскочившего в барак последним зека.

Но находится герой (Константин Лавроненко), не утративший человеческого облика, эдакий провозвестник нового мира, как обычно бывает в антиутопиях. Он, желая хотя бы умереть по-челове­чески, сбежал из колонии и предпочел жить отшельником среди камней, где чуть позже к нему присоединился тот самый санитар — любитель разматывать кишки.

Как бывает, когда человеческая толпа, дурея от свободы и безнаказанности, лишаясь властной вертикали, оказывается предоставленной самой себе, мы уже знаем. Пожалуй, никому лучше Голдинга в «Повелителе мух» не удавалось показать истинную человеческую натуру, выпустившую наружу зверя и забывшую о морали. Но если Голдинг не побоялся говорить начистоту и в качестве идеального примера человеческой природы взял детей, еще не испорченную социальностью табула раса, то в этом смысле Мельник, кажется, немного играет в поддавки — вряд ли можно было ожидать, что особо жестокие убийцы, загнанные на край земли, будут вести там натуральное хозяйство и в первый же день не порвут друг друга на британский флаг. Режиссер весьма жестко и физиологично показал сущность человеческой природы, не экономя на кровавых сценах насилия, в которых крупным планом показано, как людям перерезают горло: чуть только копни любого, спровоцируй на экстремальное выживание — и вмиг пооблетит вся шелуха цивилизации, обнажив скотскую сущность. Эта грань очень хрупка — вполне достаточно пригрозить разделочным топориком.

Но Мельник забирает выше этих уже, кажется, очевидных вещей. Он говорит о современности (ее приметы мы видим даже в намеках на известные политические конфликты) и, говоря о ней языком этой чудовищной метафоры, по сути рисует человечество без Бога и вне Бога. Моральный тупик для него — человек, потерявший Бога и лишившийся внутреннего нравственного камертона, который поглотил животный страх. Недаром санитар, наматывавший кишки, нервно шутит, что смертей стало так много, что даже ад с раем не справляются — им в помощь создают специальный третий участок для таких, как эти колонисты, которые не годны ни для ада, ни для рая. Не раз режиссер заставляет все того же санитара смотреть в небо, в отчаянии кричать в него, потрясать кулаком, но пытаться разглядеть там только спутник — эфемерную, но непреклонную нить власти, заменившую ему Бога. Которого среди страха и боли все они потеряли.