Не спешите — часы встанут

В своей третьей по счету работе «Бумажный солдат» Алексей Герман-младший беспощадно высказался о русской интеллигенции, показав ее трагичный жизненный цикл. Он всегда один — что у героев Чехова, что у советских шестидесятников

Как новому фильму Алексея Германа-младшего «Бумажный солдат» удалось создать такой фурор на Венецианском фестивале, став его двойным лауреатом («Серебряный лев» за лучшую режиссуру и «Озелла» за лучшую операторскую работу), не совсем понятно. На «высоких» европей­ских кинопоказах все нарочито русское, безусловно, вызывает любопытство, но, как правило, для этого кинокартина должна быть снята под лубочным брендом «а-ля рус».  «Бумажный солдат» — картина не просто сугубо русская и в этой выстраданной «русскости» понятная, пожалуй, лишь нашим соотечественникам. Герман, пытаясь препарировать то самое эфемерное понятие русской души, показал физиологию русской интеллигенции, для которой любое время — трагическая эпоха перемен: что Октябрьская революция, что начало советских 60-х, прошедших под знаком первого полета в космос.

Ностальжи по советской монополии на космос и временам былой славы три года назад уже было увлекся Алексей Учитель, снявший «Космос как предчувствие», фильм крайне экзальтированный и полный футуристических мечтаний. Герман же увидел в той эпохе драму утраченных иллюзий интеллигентов, романтически одержимых размахом НТР. Половину героев картины, заметно конгениальных героям лент Ромма и Тарковского, режиссер неспроста сделал врачами — это ниточка, связующая эпохи и отсылающая нас к чеховским персонажам, прекраснодушно болтающим о прогрессе и горячо верящим в то, что следующие поколения непременно будут счастливы. «Дядю Ваню» в ленте не цитирует только ленивый, попеременно сбиваясь на Бердяева с его кругами бытия. Но все это так гротескно и нелепо, что тут же начинаешь понимать — нет здесь чеховского сочувствия к мягкотелым героям, а есть лишь полное безысходности и досады описание жизненного цикла интеллигента, так увлеченного идеей, что некогда даже заняться сексом.

Вечно рефлексирующему и мыкающемуся со своей интересной тоской от жены к любовнице (Анастасия Шевелева) врачу-терапевту Даниилу Покровскому (Мераб Нинидзе) выпала непростая задача — посреди казахской промозглой степи тренировать кандидатов для первого полета в космос. Понимая, что обрекает людей фактически на верную смерть, Покровский терзается, выбирая между своей футуристической мечтой о космосе, «городах на Марсе» и врачебный долгом. Противоречие оказывается патологическим — доктор срывается на истерики, мучается кошмарами, разводится с женой, единственным здравомыслящим человеком в картине, не сдуревшим от темпераментного пустословия (Чулпан Хаматова) и, наконец, умирает от сердечного приступа, падая в грязь и накрываясь тенью от взлетающей в этот момент ракеты. Совершено фатальная нелепость, но симптоматичная для всей той некогда веселой компании советских интеллигентов, страдающих деятельной импотенцией и снедаемых противоречием изнутри. Спустя 10 лет после первого полета человека в космос вновь собравшиеся на той же даче друзья уже не досчитаются не только Покровского, чьи жена и любовница живут теперь вместе, продолжая цитировать Чехова на два голоса, но и еще некоторых, не потянувших и не дотянувших до «великой футуристической мечты». Знакомый гинеколог повесился, у другого остановилось сердце, а сам Гагарин, являвшийся воплощением этой мечты, погиб нелепо и негероически — разбился в авиакатастрофе.

Эстетика «Бумажного солдата» — намеренно несовременна. Герман и его операторы Максим Дроздов и Алишер Хамиджоджаев работают скорее в манере раннего Иоселиани и воссоздают эпоху восторженного шестидесятничества в ретростиле советского кинематографа, от кадра к кадру отсылая нас к «Солярису» Тарковского. В итоге им удается добиться атмосферы тотального сна, футуристического, с грязными и холодными пейзажами, словно из антиутопии, и техногенным кошмарным холодком, который ощущают все до единого персонажи картины.

Алексей Герман мыслит символами. Ключевой — часы на руке у одного из героев, которые сначала неизменно спешат, а спустя десять лет останавливаются. Вот он — жизненный цикл русской интеллигенции, сперва в экстазе захлебывающейся сверхидеями, торопя само время, а после попадающей в идейный тупик, выгорая изнутри, словно тот самый бумажный солдат, что «переделать мир хотел», из песни Окуджавы, которая весь фильм звучит рефреном. Все герои, оказавшиеся в этой казахской степи, насквозь продуваемой ледяным ветром, поэтично ими называемым ветром перемен, то и дело заходятся в приступе кашля, который не проходит и на который уже никто не обращает внимания. Они все изначально и неизлечимо больны, одержимы мертворожденными идеями, и процесс распада уже пошел, часы скоро встанут. Брошенная мимоходом реплика одного из персонажей: «Да купи себе новые!» — еще один симптом трагического непонимания этого идущего полным ходом распада. Мы думали: просто насморк, а это оказался рак.