Куда податься из шинели

Игорь Ратке
13 апреля 2009, 00:00
  Юг

Что за дата юбилейная у Николая Васильевича! А празднества! Боже ты мой, какие празднества! Я прозакладываю что угодно, если у кого сыщутся такие празднества. Оно и понятно: покойник сам бы порадовался, узнав, к какому дню присовокуплены его двухсотые именины. Конечно, в нынешней кутерьме вокруг гоголевских торжеств ну никак не обошлось без очередной перебранки через российско-украинский плетень и очередной же вампуки от Экранизатора Всея Руси Владимира Бортко, уже совершенно оторвавшегося в своём творческом полёте от ненужных ориентаций на стиль писателя или там на логику его повествования.

Но все эти мелкие развлечения только отвлекают нас от главного. А главное вот что.

Только ленивый не затевал споров вокруг второго тома «Мёртвых душ». Иные деятельные и заботливые люди и посейчас не могут успокоиться, отыскивая следы оного то в Патриархии, то на Лубянке. Но ведь куда важнее заданный этим томом вопрос, без ответа на который мы не поймём чего-то главного о себе самих, о своём прошлом и прежде всего о своём Настоящем.

Почему замысленная Гоголем «Божественная комедия» осталась без «Рая»? Почему всё, что мы знаем, это сплошь какие-то огрызки «Чистилища», настолько блёклые по сравнению с «Адом», что их и в учебниках-то поминают не всякий раз?

Когда-то только ленивый не кидал чем попало в знатного славянофила Константина Аксакова за его мысль о том, что «Мёртвые души» — это-де наша «Илиада». И впрямь вроде бы ересь (тем более что если уж меряться Гомером, то по сюжетному замыслу это скорее «Одиссея»), но ведь при ближайшем рассмотрении какая верная ересь! Ведь Гоголь — последний наш эпический летописец, последний наш мифолог. И когда Достоевский поминает, что все мы-де вышли из «Шинели» — тут ведь главное слово «вышли», то есть удалились куда-то в другую сторону: кто с раскольниковским топором по дрова, кто в вишнёвый лес, то бишь сад, кто и вовсе в войну, которая не мир. А Гоголь-то о другом.

Мир Гоголя — мир принципиально эпический, то есть до-исторический. Мир, в котором нет и не может быть развития. Какое время года в первой части «Мёртвых душ»? Я уж знал это: не поймёшь и не вычислишь. Чичиков с Маниловым в присутствие идут в шинелях на медведях, то есть крытых мехом (зима, что ли?), а у Ноздрёва поле бороновано, то есть готово к весеннему севу, а у Плюшкина сад зелёный, сиречь летний, а Коробочка встречает нашего героя словами «Сумятица и вьюга такая». Чепуха совершенная, вовсе нет никакого правдоподобия — а всё потому, что это и не важно, и не нужно вовсе. Здесь время остановилось, здесь всё замерло — как и сами герои, неизменные в своём мифологическом облике. Мир Ноздрёва или Манилова — мир вечный, мир довременной. В какое время года ли, суток ли к ним не загляни — они те же. Они величественны в своём постоянстве.

И то же самое у Гоголя везде, куда ни кинь взгляд. От «Вечеров на хуторе близ Диканьки» до «Игроков» — всюду одно и то же. Повсеместно мир, прекрасный именно своей величественной — эпической ли, идиллической ли — неизменностью. А кто у Гоголя нарушает эту неизменность?

Послушайте, тут прекомедия! Ну, прежде всего женщина — они у нашего юбиляра и вообще на подозрении — уж больно неспокой в себе носят: то в гламур героя с головой окунут — дескать, желаю черевики вроде тех, что носит сама царица, так что тут хоть на чёрта садись, а достань; то на предательство сподвигнут; то на колокольню верёвкой потянут; то и вовсе оседлают сначала, а потом и с концами загубят, железнолицым Вием затравивши. Либо самозванец — вроде Хлестакова (да и тот, ей-богу, не со злым умыслом — уж больно люди кругом хорошие попались, так и норовящие вписать его в привычный, устойчивый мир борзых щенков и водочного запаха, приключающегося оттого, что нянька в детстве ушибла). Либо дьявол, но при этом непременно связанный с деньгами, будь то домогающийся кладов Басаврюк или воплотившийся-таки в «Портрет» ростовщик. Либо изменник — колдун в «Страшной мести» или Андрий. Либо, наконец, главный из гоголевских носителей смуты, читай, истории — подлец.

Помнится, одного из героев Шукшина всё мучила эта мысль — как же птица-тройка, вроде бы и самим автором напрямую сопряжённая с Россией, мчит на себе, заставляя сторониться и давать дорогу все окрестные народы, жулика. И сам Гоголь понимал это прекрасно. Но что же было делать, если всё больше и больше во вневременной застылости отчизны виделась ему дурная бесконечность, от которой и избавляться вроде бы надо, и не поймёшь, откуда это избавление придёт. И сожжённый второй том «Мёртвых душ» — он ведь о том самом. Что делать, если гибнет земля наша уже не от двунадесяти иноплеменных языков, а от нас самих? Кого звать, если свои или крестьян по комиссиям распределяют, как сумасшедший полковник Кошкарёв — и всем у него вертит комиссия построения: вот кого в Сочи-то заслать! Или проели всё, так что и заложить уже нечего, или на обедню и параллельно на дающего всем в долг француза с винами всё пошло?

И ведь выбор-то страшно небогат оказывается. Три пути наметил Гоголь во втором томе — и все не радуют. Или помещик-кулак, у которого всякая дрянь даёт доход — и фамилия-то у него то Гоброжогло, то Скудронжогло, то Костанжогло — как ни кинь, а всё немец. Или миллионщик, через слово Бога поминающий, да только при этом состояние своё на откупах составивший — то есть спаивающий народ на монопольной основе, нонешним-то языком говоря. Или, наконец, наш старый знакомец — Павел Иванович Чичиков. Подлец и строитель финансовых пирамид. Он-то и есть наш Наполеон — и ростом не то чтобы очень высок, и ночной смотр купленным мёртвым душам, подвыпивши, готов учинить — совсем как в известной балладе.

Так что же за задачу задал нам юбиляр, от которого мы привычно стараемся спрятаться — то за пафосно-партийный памятник 1952 года, то в не менее пафосно-партийную экранизацию 2009 года? А она проста донельзя — и тем самым страшно сложна. Пребывать ли нам в до-временном, до-историческом бытии — или пуститься-таки в плавание по морям истории, вверив свою судьбу подлецу, чёрту, немцу или самозванцу?

Гоголь! Дай ответ!

Не даёт ответа.