Песня о злой кукушке

Елена Чудинова
19 февраля 2009, 10:37

Было это минувшим летом. Июльская полночь казалась невыносимо душной, невзирая на распахнутые окна. Поэтому мы и поднялись из-за стола, продолжая разговор, вышли в сад.

Здесь необходима существенная оговорка, дабы не ввести читателя в заблуждение. Сад мой затерялся среди чужих балконов. Сверху, на тринадцатом этаже, располагаются балконы, снизу, на одиннадцатом, тоже, а у меня на двенадцатом – сад. Самый настоящий, вот только розовый куст минувшим летом не цвел. Зато дикий виноград просто буянил, кидая свои плети куда только мог дотянуться. Вьюнок и бобы обычно тянутся кверху по деревянным рейкам, поднимающимся из плотных зарослей настурций. Есть в саду все, что положено: и скамеечка, и свечной керамический фонарь. Прогулка от одного конца до другого занимает пять шагов. И наличию этого сада я лишний раз порадовалась, когда мы – я и гостившие сестра с племянницей – выйдя в темную щедрую тень, вдохнули тонкое благоухание душистого горошка.

Кое-что, правда, несколько нарушало очарование легкой летней темноты. Внизу, со двора, неслись крики, скорее громкие, нежели благозвучные: изрядная компания младней распивала там пиво. Звучал мат и перемат, время от времени об асфальт с отчаянным звоном разбивалась очередная опустошенная бутылка. Впрочем, все мы наделены свойством подобные явления не то чтобы вовсе не замечать, но как-то выводить за скобки. Без этого в мегаполисе как залезешь в невроз, так и не вылезешь. Поэтому мы продолжали наслаждаться запахами листвы и цветов, а разговор зашел о Франции: что ж поделать, слишком много сюжетных нитей связывает меня последние десять лет с этой страной. И под обаянием летней ночи и бретонско-нормандских ассоциаций мы невольно затянули одну из самых моих любимых народных песенок. Немудреную песенку с тягучим, бессмысленным завораживающим припевом: ilaire -ilaire-itout-ilaire, ilaire on ma Nanette… Странная это песня, немножко жутковатая, и жуть ее понятна даже если не знаешь, как переводятся слова. Слова же примерно таковы:

Шел я поить моих лошадок,

Пела кукушка в лесу.

Пела кукушка и мне сказала:

Милую в землю несут!

Что ты плетешь, зверушка злая?

С милой я был вчера!

Но как спускался я вниз в долину,

Пели колокола.

Но как я в церковь входил святую,

В церкви священник пел.

Эй, шевелитесь в своих гробницах,

И пробудитесь, кто спит!

Нет, не дремлю, о нет, не сплю я,

Я тебя жду в Аду!

Видишь мой рот, земли он полон,

Полон твой рот любви.

Место здесь есть со мною рядом,

Сохранено для тебя.

Еще раз скажу, что милый этот мрак не нуждается на самом деле в переводе, он сквозит сквозь мотив. Сперва мы завели песню потихоньку, потом распелись. У сестры моей прекрасное сопрано, у племянницы – не менее замечательное меццо-сопрано. О себе могу сказать лишь одно: когда пою вместе с моими более одаренными родственницами, то песню не порчу. Так мы и допели ее на три голоса до конца.

И вдруг я почувствовала, что из окружающего пространства ушел какой-то раздражающий фактор. Не сразу даже поняла, что внизу, во дворе, воцарилась полная, абсолютная, внимательная и внимающая тишина.

Через несколько минут после того, как мы смолкли, недоросли, правда, продолжили свой дебош. Только кричали уже не так громко, не так лихо, а мат, мат у них вовсе иссяк.

Несколько месяцев миновало, а пустяковый этот эпизод почему-то нейдет из головы. В чем тут соль? В том ли, что, донесись до этих подростков из темноты – пусть даже превосходно исполненное – нечто из репертуара наших сегодняшних «звезд», – их реакция была бы совсем иной? Даже неважно, какой именно: подхватили бы дурными пьяными голосами, принялись бы свистеть и улюлюкать, не обратили бы никакого внимания… Все, что угодно, только не это абсолютное молчание. Давно уже мне кажется, что «массы» у нас значительно выше той массовой же культуры, что навязывают оным телеканалы. Мне скажут – каждый народ достоин того, что потребляет. А вот не совсем так.

Большая часть сегодняшних москвичей – люди со слишком недавним деревенским происхождением (второе-третье колено), притом напрочь в советскую эпоху от деревни отрезанные, а до культуры посещения консерваторий не поднявшиеся. Люди, вырванные с корнями. Чтобы заполнить образовавшийся вокруг них вакуум, и творилась советская массовая культура, культура перекати-поле, не цепляющая ни сердца, ни души. Постсоветская ее наследница не лучше.

Приведенная выше песенка, хотя и народная, записана в современной аранжировке. Есть у ее исполнителей, ансамбля «Маликорн», песни и вполне авторские, но вписанные в традиционный культурный контекст. Положа руку на сердце – разве на нашей большой эстраде найдется что-либо подобное? Не лубочное «а ля рюс», а органично русское, индивидуальное и традиционное одновременно? В моей коллекции есть несколько CD, на которых поет хор бретонских старух, с дребезжащими такими голосами… Но ведь кто-то записал это на самой современной технике, кто-то это популяризирует. И расцветают уже авторские песни, уходящие тем не менее корнями в землю.

В моем студенчестве, когда нас отправили после первого курса на фольклорную практику под Можайск, одной группе необыкновенно повезло. Наткнулись они на девяностолетнюю бабушку, «бабу Полю», как сейчас помню. Три дня записывали, часов шесть она им напела. И величальные, и подблюдные, и хороводные... Когда наши уходили, она проворчала вслед довольно сердито: «Смерть мою встретите, скажите, чтоб поторапливалась, заждалась уж!» Вот какая была старуха. А самый продвинутый и модный юноша с нашего факультета – ленкомовский актер Олег, все слушал и слушал потом магнитофон…Как сейчас помню его какое-то зачарованное лицо, наушники, которые он не снимал, плюнув и на попойку, и на влюбленных девиц. А перед отъездом, когда ждали уже автобуса, Олег вдруг попросил у общежитского сторожа велосипед, помчался попрощаться с бабой Полей. Успел.

Где-то теперь эти записи? Слова, понятное дело, были расшифрованы, записаны, изданы крошечным тиражом для узкого круга специалистов. Но дребезжащий голос бабы Поли едва ли сохранился, едва ли кого-то вдохновит на сложение песен массовых и непритязательных, но действительно родных. Чужая, французская гостья, случайно слетевшая с двенадцатого этажа, усмирила не самых примерных молодых людей, подарила им что-то, чего не извлечешь, хоть разбей его, из телевизора. А они и не поняли, что были в это мгновение просто потомками крестьян.