Особенности наркополитики в России

Москва, 30.06.2011
Сколько в России наркоманов? Какие страны успешно борются с употреблением наркотиков? Как в России обстоит дело с профилактикой, лечением и психологической помощью наркоманам? Нужно ли вводить уголовную ответственность за употребление наркотиков?

Кадр телеканала«Эксперт ТВ»

– Здравствуйте, господа. К сожалению, есть темы, каждый день актуальные, к их числу, к великому нашему несчастью, относится наркоторговля, наркомания, борьба с наркотиками. Сегодня у нас в студии специалист по этой проблематике, экс-руководитель департамента ФСКН России генерал-лейтенант полиции в отставке Александр Михайлов. Здравствуйте, Александр Георгиевич.

– Здравствуйте.

– Скажите, пожалуйста, совсем дело плохо? Вот эта недавняя инициатива отставников: Кофи Аннан, Солана – которые сказали, что, ребята, все равно это не борьба, это не результат, давайте легализовывать хотя бы легкие наркотики, может, полегчает. Это капитуляция?

– Я думаю, для тех людей, которые это провозгласили, конечно, капитуляция. Но это не относится к тем странам, которые успешно и эффективно борются с наркотиками и, надо сказать, что имеют очень хорошие результаты.

– Кто имеет хорошие результаты?

– Я бы назвал Швецию, Финляндию и много других стран, северные в основном, в которых очень четко отработаны регламентации, отрегулирована правовая основа борьбы с наркотиками, очень хорошо поставлена помощь наркоманам. И даже тот же самый Китай, в котором очень жесткое наказание для лиц, которые употребляют наркотики и продают, и достаточно мягкое для тех людей, которые хотят вылечиться. И вот это отсутствие альтернатив приводит к достаточно хорошему результату.

– А у северян тоже жесткая политика?

– Очень жесткая. В Швеции настолько жесткая, что человек, который употребляет наркотики, должен или лечиться, или сидеть в тюрьме. При этом это не имеет никаких смягчающих обстоятельств. Человека задержали с наркотиками, причем шведский полицейский может обратить внимание на неадекватное поведение прохожего и отправить его на экспертизу, для того чтобы определить, находится он в состоянии наркотического опьянения или не находится.

– «Может» – это имеет правовое основание, а так делается?

– Делается, конечно. Швеция достаточно хорошо продвинута в этом плане.

– И скажите, пожалуйста, жесткая альтернатива: лечись или сиди – она там давно?

– Очень давно. Швеция прошла весь путь – от легализации наркотиков до полного запрета, сегодня они вышли на безальтернативное отношение к проблеме распространения наркотиков и употребления наркотиков, и, как следствие, сегодня Швеция является одним из, скажем так, продвинутых в области профилактики наркомании, наркотизма как такового в мировом сообществе… Швеция имеет очень серьезную организацию, которая называется «Города против наркотиков», они пытаются распространять свое влияние по всему миру.

– Очень знакомое название. У нас тоже ведь есть?

– Да. У нас есть.

– Но мы как-то…

– Это филиал.

– …официально мы их никак не приветствуем? Ребята делают сами.

– Не знаю. Я знаю, что у нас в государстве много из того, что делают общественные организации, не приветствуется, но то, что у нас много городов, которые входят в эту организацию «Города против наркотиков», – это объективный факт.

– Насколько я понимаю, наши города, за редчайшим исключением, похвастаться особенными успехами не могут?

– Но, тем не менее, они как бы поддерживают инициативу шведов…

– Так инициатива-то правильная…

– …получают деньги на развитие этой инициативы.

– …города без наркотиков, страны без наркотиков. Это правильно. Но про нас говорят, что мы проходной двор для наркокартелей…

– Вы знаете, я много лет служил в Комитете государственной безопасности, и у меня было трепетное отношение к престижу своей страны в зеркале общественного мнения Запада. И я прекрасно понимал, что человек, который живет в этой стране, должен адекватно относиться к тому, что здесь происходит. И паниковать, и посыпать голову пеплом там, где это не надо, наверное, просто недостойно. Потому что в Российской Федерации делается очень многое. Много делается по линии общественных организаций, по линии государства делается, и говорить о том, что мы самая худшая страна. если бы я встретился в те годы, когда служил, с человеком...

– Ну, революционное правосознание.

– Да.

– А что, мы на фоне прочих держав, скажем, европейских, разве не отличаемся в худшую сторону по степени распространенности этих бед?

– Я думаю, нет. Мы можем, конечно, использовать различные системы подсчетов. Это может быть математический, сравнительный анализ, анализ употребления наркотиков на 100 тысяч населения, анализ привлечения к уголовной ответственности (то есть какое количество лиц привлечено), и я не очень соглашаюсь с теми нашими политиками, которые посыпают голову пеплом и говорят, что мы совсем плохие. Потому что в России, действительно, очень много делается. И честно признаюсь, многие доклады Организации Объединенных Наций, где они, так сказать, выстраивают по ранжиру те страны, которые находятся в худшем положении, я не всегда соглашаюсь с этими докладами, потому что я глубоко убежден, что многие цифры берутся просто с потолка. Мы в период моей службы в ФСКН много спорили с управлением по наркотикам и преступности по поводу того, сколько же реально идет через Россию. Да? Вот, мы тогда выходили где-то на уровень порядка двадцати тонн. Это объективно было, потому что как все правоохранительные системы и специальные службы изымают 10-15% наркотиков, находящихся в обороте. В те годы мы изымали где-то от 2 до 3,5 тонн – вот это цифра, те 10% от расчетного объема наркотиков, которые идут через Российскую Федерацию или находятся у нас в обороте. Это было объективно. Когда сегодня мы изымаем 2 тонны, а говорим, что через нас идут 80, то я задаю резонный вопрос: а где остальные 78 тонн из того, что через нас идет?

– А может быть, мы недостаточно хорошо работаем по изъятию?

– Ну, не настолько же.

– Хорошо, тут на самом деле речь не идет только ведь о правоохранительных органах. Речь, например, идет о соответствующих отраслях медицины…

– Абсолютно правильно.

– …о соответствующих отраслях общественной деятельности. Эти мощности у нас соответствуют рангу опасности?

– А вот это вообще уже соответствует, скажем так, пещерному уровню медицины, пещерному уровню наркологии. Я вот завтра выезжаю в Нижний Новгород проводить семинары, специально посмотрел количество наркологических клиник, которые у нас в субъектах Российской Федерации. Самарская область является, с точки зрения статистики, лидером, так сказать, по количеству лиц, стоящих на учете. Там 29 тысяч стоит.

– А как вообще вы оцениваете численность состоящих на учете и действительно наркоманов?

– Вы знаете, разные системы подсчета. Мы в свое время считали где-то приблизительно одна шестая часть – это лица, стоящие на учете.

– Один к шести.

– Да. То есть если у нас сегодня стоит 350 тысяч с диагнозом… со всякими другими проявлениями, всего 600 тысяч, ну вот, умножаем соответственно на 5-6 и получаем количество лиц, которые так или иначе употребляют наркотики…

– Огромное количество.

– Огромное количество. И я должен сказать, что мы, к сожалению, пока не блокировали этот процесс, потому что процесс был запущен в 1990-е годы по объективным причинам…

– Да уж теперь, Господь с ним, по каким причинам был запущен. Все равно останавливать надо…

– Останавливать надо…

– А четыре наркологических заведения на область – ну, как это…

– Четыре наркологических заведения – это имеется в виду одно государственное и три негосударственных.

– Какая разница, если людей лечат.

– А если мы с вами еще добавим туда, что к наркологии относятся все алкоголики, которых кратно больше, то, соответственно, мест для наркоманов, мы с вами понимаем, сколько остается.

– Значит, я не очень понимаю. Я читаю время от времени в газетах, что то один, то другой взрослый серьезный человек говорит, что нам тоже надо, вы ссылались на Швецию, тоже надо ставить наркоупотребляющих товарищей перед дилеммой: лечись или садись…

– Абсолютно.

– А какая дилемма, когда ему негде лечиться? Зачем разговаривать-то тогда?

– Ну как, разговаривать… не для того, чтобы что-то сделать, а для того, чтобы поговорить. У нас многие депутаты выступают за введение смертной казни за распространение наркотиков. Совершенно очевидно, что те нормы, которые существуют в нашем законодательстве, они абсолютно жестоки, я бы даже сказал, потому что 20 лет лишения свободы в условиях российских лагерей – это мало не покажется. Это даже не всегда хуже, чем смертная казнь, да? Иногда хуже, чем смертная казнь. Поэтому когда мы с вами об этом говорим, то мы должны прекрасно понимать: если мы находимся в чрезвычайной ситуации, то и меры должны быть чрезвычайными.

– Так мы находимся в чрезвычайной ситуации?

– Если мы с вами признаем, что…

– Вы же мне только что сказали, что я очернитель, в былые времена вы бы меня шлепнули.

– Нет.

– Так мы находимся?

– Я говорю: если мы признаем…

– Так мы признаем?

– Я считаю, что у нас ситуация непростая с точки зрения лечения. А с точки зрения, так сказать, борьбы с наркотиками давайте посчитаем. Вот у нас сегодня в местах лишения свободы порядка 500 тысяч человек, которые привлечены к уголовной ответственности за распространение наркотиков. 500 тысяч да, там под миллион у нас.

– Немыслимо много.

– Немыслимо много.

– Подождите секундочку. Так что, у нас почти каждый второй сидит за наркотики?

– Получается, так. Потому что так или иначе он имеет отношение к какой-либо сфере, связанной с распространением наркотиков.

– Какая-то странная пропорция.

– Странная пропорция.

– Значит, по грубой оценке, 3 млн всего наркоманов, сидящих торговцев полмиллиона… Как-то у меня не стыкуется все это.

– Такая у нас статистика.

– А чему верить-то? Что правда, что неправда.

– Чему верить? Всему верить. И в то, что у нас 2,5 млн лиц, которые находятся в состоянии, требующем лечения. Будем так говорить, потому что количество лиц, допускающих немедицинское потребление раз от раза (раз в месяц, два раза в месяц) – это как бы не является зависимостью. А вот мне кажется, 2 млн – это количество лиц, которым необходима медицинская помощь. И когда мы с вами говорим о системе реабилитации, то мы прекрасно понимаем, что реабилитация имеет два аспекта. Первый аспект – это просто выведение из состояния интоксикации, мы возвращаем в состояние ремиссии, а самая основная проблема – это проблема удержания в этой ремиссии. Это проблема зависимости.

– Но это же проблема и медицинская, и социальная, требует огромных усилий.

– Конечно.

– Адекватные усилия предпринимаются ли, намечаются ли?

– Я не вижу таких усилий. Потому что на одном из заседаний Совета безопасности, в те времена, когда я служил, заместитель министра здравоохранения, выступавший там с докладом по проблеме наркологии, говорил, что ежегодно у нас количество учебных заведений, где можно лечить наркоманов, сокращается. Чем больше мы говорим о теме, тем у нас соответственно сокращается количество…

– Это в рамках пресловутой реформы здравоохранения?

– В рамках всего. В рамках очень серьезных внутренних проблем, ведь, например, наркология как дисциплина существует по большому счету только в России, потому что в остальном мире наркология относится к сфере психиатрии. Но мы, к сожалению, к психиатрии относимся, прямо скажем, не очень добрым словом, да? Поэтому есть такая форма: наркология– это не психиатрия, это какая-то социальная такая… А по сути своей эта проблема имеет отношение к психиатрии. И внутри самой психиатрии идет борьба за сферы влияния, и в том числе высказываются соображения по поводу ликвидации этой дисциплины как наркологии. То есть заниматься только в психиатрических клиниках.

– Но это же внутренняя их кухня, как они там друг с другом договариваются…

– А как по-другому? Но это же влияет на этот процесс…

– Вопрос вот какой. Оттого что у нас очень мало таких заведений и, больше того, их число сокращается, надо прийти к тому, из-за чего это происходит. Это нехватка ассигнований, это нехватка кадров. Чего не хватает? Ума не хватает.

– Да всего не хватает. А потом даже об ассигнованиях когда мы с вами говорим, то у меня, например, возникает вопрос.Мы все время говорим, что у нас государственные деньги есть, да?

– Полно.

– Объективно. Более того, я, когда служил, и мы реализовывали федеральную целевую программу, и для Министерства здравоохранения были выделены колоссальные деньги для строительства, развития системы наркологической помощи. Большие деньги…

– ...

– …заложены были не в бюджет системы здравоохранения, а как федеральная целевая программа. И, как следствие, за три года, я помню, мы столкнулись с тем, что Министерство здравоохранения вернуло в бюджет, тогда еще был предыдущий министр здравоохранения, Минздравсоцразвития, вернуло в бюджет, если мне не изменяет память, то ли 28, то ли 78 млн рублей. То есть, понимаете, за три года не освоили эти деньги. Государство говорит: на, бери и владей, и эти деньги ушли в конце года в бюджет, вернулись, как…

– Вот тут никак не скажешь, что нет фронта работ, потому что он есть.

– Абсолютно.

– Деньги есть.

– Абсолютно.

– Это загадка какая-то.

– Загадка. Да много загадок в этой жизни.

– А расскажите мне все-таки самую, на мой взгляд, новую, самую непонятную. Почему мы так долго собирались и сейчас собрались только с будущего года закрыть открытую продажу кодеиносодержащих препаратов?

– Я думаю, что не с будущего года. Это пока еще только так оговорено, что с будущего года, а еще не факт. Не далее ли протянется процесс? Моя точка зрения – человека, который уже находится длительное время в гражданском обществе, моя точка зрения сводится к несколько иной теме. Понимаете, когда мы с вами говорим, что 140 млн людей, живущих на территории Российской Федерации, которым требуются лекарства в связи, так сказать, с какими-то простудными заболеваниями, мы должны ограничивать, потому что мы должны ограничить, там, 2-3-5-10 тысяч человек.

– Ну, так ведь можно сказать и про героин, и про все, что угодно.

– Героин – это вещества, запрещенные к обороту, запрещенные к употреблению на людях, да и вообще…

– Скажем, морфий, с которого началась прописка наркомании, был крайне полезным лекарством. И ничего, запретили.

– В какой-то период это запретили.

– Кодеин есть чем заменить. В смысле лечения простуды.

– А кодеин запрещен как таковой.

– Ну, кодеиносодержащие.

– Кодеиносодержащие лекарства… наверное, можно банками заменить, горчичниками и так далее, но…

– Есть же более современная альтернатива.

– Понимаете, когда чиновник большой рассуждает о необходимости введения рецептурного отпуска, он базируется на том, что он позвонил в свой медпункт, и ему принесли все. А вот сегодня представитель гражданского общества в период эпидемии гриппа должен будет идти в районную поликлинику, сидеть в очереди рядом с людьми, которым требуется неотложная медицинская помощь, для того чтобы получить эту бумажку; и при этом наркоманы обойдут эту тему, они найдут, как купить.

– Поразительно.

– Мы же не вводим с вами бланки строгой отчетности. Вводится рецепт. Сегодня мы вводим рецепт, завтра на рецептах будет бизнес, послезавтра мы начнем бороться с рецептами. То есть этот процесс заключается в том, что мы пытаемся решить проблему последствий, мы не пытаемся решить проблему причин.

– Я перестаю понимать логику ваших рассуждений. Несколько минут назад мы с вами дружно (там мы были одного мнения) не одобрили капитулянтскую позицию добрых отставников, которые сказали: да ну их, давайте легализуем. Значит, там мы не одобрили, а тут вы в сущности стоите на их позиции, причем гораздо более жесткой позиции, потому что «крокодил», который гонят из кодеиносодержащих вещей, куда хуже, чем марихуана, – он губит людей за год.

– Абсолютно правильно вы говорите, но мы должны объективно смотреть на эти вещи. Понимаете, мы сегодня прекрасно должны понимать, что употребление «крокодила» тоже носит не такой уж массовый характер, хотим мы того или нет. Да, мы сегодня является участниками процесса, воспринимая информацию, которая приходит с разных сторон, – да, это вопиющие вещи. Понимаете? Но ведь когда начинаешь работать, общаться с молодежью, ты прекрасно понимаешь – молодежь тоже не дураки, они же не будут себе загонять под кожу разную гадость, в которой кислота, ацетон и прочее.

– Загоняют же.

– Есть категории, которые загоняют. Это самоубийцы, понимаете? Мы сегодня пытаемся решить эти проблемы таким путем: мы пытаемся отнять деньги у тех людей, которые хотят жить: онкобольные, инвалиды, люди с сердечно-сосудистыми заболеваниями и огромным букетом заболеваний, которые сегодня уносят колоссальное количество жизней в Российской Федерации, и при этом мы отбираем у них деньги, для того чтобы спасать тех людей, которые жить не хотят по определению.

– Я опять не вижу логики. Только что мы с вами опять же вроде бы дружно сетовали на то, что мало ведут борьбу с наркозависимостью…

– Конечно. Абсолютно правильно.

– …с этой категорией больных, а сейчас вы говорите, что и ну их…

– Я о другом говорил. Понимаете, тут есть нюансы.

– Объясните.

– Смысл заключается в том, что если мы с вами говорим, что мы начинаем выстраивать систему наркологической помощи… потому что человек, который оказался в состоянии, скажем так, неотвратимой силы обстоятельств, он стал больным, и от этой болезни страдает не только он, но и страдают его близкие, друзья, товарищи и так далее…

– Неоспоримо.

– …которые пытаются куда-то пристроить своего ребенка, они не могут никуда пристроить, понимаете? И при этом мы еще деньги тратим на какие-то побочные вещи, не вкладываем в проблемы…

– А побочные вещи – это запрет кодеиносодержащих препаратов?

– Вы же не считаете, что это бесплатно будет, да? Это же все равно будет вводиться…

– Видите ли, я читал (как наверняка и вы читали) панические письма фармацевтов, врачей из разных регионов страны, и поскольку я не фармацевт и не врач, мне нечего им противопоставить, я верю, что это эпидемия, я верю, что это страшно. А вы говорите: да ну его, хотят самоубийцы, пожалуйста.

– Нет, я не говорю «да ну его», потому что мне хотелось бы стоять на какой-то разумной грани.

– Так расскажите, какая она.

– Грань должна заключаться в том, что если мы в состоянии ограничить распространение кодеиносодержащих препаратов в какой-то определенной среде, мы должны делать в определенной среде.

– А как это можно, в одной среде ограничить, в другой не ограничивать?

– Когда мы имеем дело с грамотным фармацевтом, он даже настойку валерьянки не продаст алкоголику, но когда он в погоне за прибылью начинает сбывать – это проблема не родителей, это проблема фармацевтики. То есть когда у нас кратно превышает количество проданных лекарств реальные потребности, это что, не проблема нашей правоохранительной системы, для того чтобы заставить их продавать в тех объемах, в которых нужно? Да, мне говорят: это очень сложно, как же он может не продать…

– Я прошу прощения, это не сложно, это незаконно.

– Ну, как незаконно?

– Ну как… Если вещь в открытой продаже, человек приходит, говорит: дай мне ведро…

– Дай мне десять.

– …что ты ему можешь сказать? Ты мне не нравишься? Ты не можешь по Гражданскому кодексу ему сказать, что ты мне не нравишься.

– Когда речь идет о людях, которые действительно не нравятся, я думаю, что могут и не дать. Вы в ЖЭК иногда приходите и говорите: дайте мне по закону справку; вам говорят: знаете что, иди-ка ты туда…

– Я понял вашу позицию. Господь с ним, с Гражданским кодексом, пусть фармацевты сами думают. Понятно.

– Я считаю, что во многих республиках такой проблемы не существует.

– Например?

– Например, Чеченская республика. У этой республики особый статус.

– Они употребляют другие сорта наркотиков, да?

– Там не употребляют наркотики вообще. Я недавно был там, разговаривал со своими коллегами, с представителями власти, с людьми, которые работают в этой сфере. Я скажу, что там морально-нравственная обстановка такова, что моим коллегам, которые там сейчас работают, работать очень сложно. Они не занимаются высоким искусством с точки зрения оперативного мастерства: давайте-ка мы с вами сейчас хлопнем. Как только появляется очаг, этот очаг ликвидируется сразу.

– Ну, и скажите мне, Христа ради, что мешает распространить этот полезный опыт.

– А очень многие вещи, понимаете? Когда есть заинтересованность людей, которая в этой сфере существует… Очень интересный пример. Вернее, примеров-то много таких интересных. Сейчас мы говорим, обсуждаем проблему тестирования, давайте тестировать школьников. Посчитал я, сколько будет стоить. 17 млн у нас детей школьного возраста, если мы их тестируем, по 600 рублей элемент тестирования, мы с вами получаем колоссальный бюджет, который нужно взять из системы здравоохранения и пустить на эти цели. При этом основная цель тестирования – это поставить родителей в известность о том, что их ребенок находится в пограничной зоне. В Башкортостане есть такой «Салаваторгсинтез», крупное предприятие, которое за свои деньги купило тестеры, раздало родителям, то есть решило проблему сразу. Они говорят: берите сами, тестируйте. Но когда родители сами находят у своего ребенка алкалоиды в биологической массе, он берет, тащит за хобот и найдет того нарколога, который будет лечить, или психолога или там кого-то еще.

– Интересная мысль.

– Это первое. То есть, понимаете, сразу ликвидируется это промежуточное звено, которое нужно обеспечить: процедурный кабинет, медсестры, персонал, а цена вопроса – 150 рублей. Для семейного бюджета – это, так сказать, бутылка водки невыпитая. И когда родители сразу входят в эту тему, причем им раздают эти тесты в соответствующей упаковке, где написаны телефоны, адреса, первичные признаки и так далее…

– Это очень разумно.

– Разумно. Следующая тема…

– А это почему не тиражируется?

– Я не знаю, почему не тиражируется. Я смотрел на Госсовет, на котором обсуждалась проблема тестирования, я думал: ё-моё, ребята, вы что, не знаете вообще, какой опыт накоплен? Вторая тема. Вот, распространение наркотиков в ночных клубах. Я проводил коллегию в Республике Татарстан в 2006 году, по-моему, мы сделали выездную коллегию в Набережных Челнах. Там был мэром города Халиков, сейчас председатель правительства Республики Татарстан, который присутствовал на этой коллегии. Мэр города, молодой, очень продвинутый человек. Он сидит и говорит: я ничего не понимаю, что вы обсуждаете, как мы не можем закрыть клуб? Ну, вот так, вот так, вот так. Он говорит: ребята, делается очень просто. Проводим перерегистрацию. Выдача лицензии осуществляется при наличии дополнительного соглашения, в котором написано: в случае распространения наркотиков на территории клуба клуб закрывается автоматически. И все. Не подписываешь соглашение – не получаешь лицензию, до свидания.

– Так, конечно, можно ухитриться, а потом пойди докажи, что там не провокация. Ладно, Господь с ним. А скажите мне, пожалуйста, сама структура ФСКН, в которой вы некогда работали, она в какой степени боеспособна? Потому что истории про передоз офицеров ФСКН…

– Вы знаете, ничего странного в этом нет, у нас ...

– …про снятие региональных начальников ФСКН за очевидные… да.

– Это да…

– Этого много? Этого мало? Это правило? Это исключение?

– Я думаю, это адекватно – не более, чем в других ведомствах. И, наверное, к этому надо относиться спокойно.

– Вы знаете, в наших условиях «не больше, чем в других ведомствах» – это не ответ.

– Ну как, не ответ. Я имел в виду, что в обществе, где есть люди, честно выполняющие долг, и какая-то часть людей, которые нечестно выполняют свой долг… Может дворник, так сказать, зимой чистить снег, а может не чистить снег.

– Ну, сравнили, там все-таки...

– Так и министр, он может выполнять свои обязанности и может не выполнять. Так вот, если возвращаться к теме ФСКН, я хочу сказать следующее. Когда создавалась в 2003 году эта структура, она имела несколько задач. Это правоохранительный орган с политическими функциями. Какие имеются в виду «политические функции»? Это межведомственное взаимодействие в сфере профилактики, то есть выстраивание системы профилактики не только в сфере лечения и предупреждения зависимости, но и в сфере предупреждения правонарушений. Политические функции, да? Как бы на нас такие возложены были. Я возглавлял департамент, который как раз этими вещами занимался. Поэтому с точки зрения логики, наверное, это система достаточно боеспособная. Единственная проблема заключается в том, по моему глубокому убеждению, что мы сегодня, скажем так, передоверили очень многие функции, которые должны быть на более высоком уровне. Было Министерство внутренних дел, и в какой-то период времени существования Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков существовала правительственная комиссия, вот то, что сейчас Государственный антинаркотический комитет, тогда она возглавлялась заместителем председателя правительства, который имел право принятия соответствующих политических и иных распорядительных решений.

– И сейчас вся беда в том, что не хватает распорядительных полномочий?

– Нет, я считаю, что этого достаточно, но этот уровень, планка должна быть выше, потому что можно как угодно говорить о системе здравоохранения, но когда система здравоохранения тому же руководству ФСКН говорит: ребята, занимайтесь своими делами, а я буду заниматься медициной, – они могут сказать представителю другого ведомства, но они не могут сказать вице-премьеру.

– Ну, вот, таким образом, мы наконец поняли, что является главным гвоздем в деле борьбы с наркоманией, с ее последствиями – недостаточный ранг начальника ФСКН. Я думаю, что это поправимо. Если это будет самым главным шагом… ну, дай Бог.

У партнеров




    Россия активизирует геологоразведку в Арктике

    Государство разрабатывает методы экономического стимулирования разведки труднодоступных месторождений

    ОМС, Газпром нефть, Почта России, Сбербанк Лизинг и еще 50+ компаний на сцене ACCELERATE*

    16-17 октября в московском Экспоцентре состоится масштабное бесплатное мероприятие для представителей бизнеса и ИТ-сообщества. Лидеры крупнейших организаций России в рамках 15 тематических секций поделятся опытом ускорения бизнеса в цифровую эпоху с 5000 аудиторией.
    Участие бесплатное, присоединяйтесь!
    *ускорение

    Идеальный ингредиент

    Сегодня практически все население Земли регулярно потребляет продукты, содержащие пальмовое масло. Попытки некоторых производителей и ритейлеров «слезть с пальмы» показывают: заменить пальмовое масло фактически нечем. Более того, медики, экологи, представители пищевой отрасли настоятельно просят этого не делать и развенчивают мифы вокруг этого продукта

    Финал спартакиады промышленников «Моспром»

    21 сентября в «Лужниках» пройдет финал спартакиады промышленников «Моспром» — уникальное событие, где в разных видах спорта за звание самого спортивного завода сразятся те, кого мы привыкли видеть у станков или конвейеров: инженеры, проектировщики, авиа- и приборостроители, энергетики, нефтяники и научные работники. Спартакиада «Моспром» проходит в столице впервые.

    Одно из направлений в искусстве

    7-9 ноября впервые состоится Международная форум в области дизайна и архитектуры «Best for Life», который пройдет в Италии. В рамках форума организована премия «Best For Life Award» в области промышленного и цифрового дизайна, архитектуры и визуальных коммуникаций
    Новости партнеров

    Tоп

    1. Отбирают налог
      Отмена налога на вмененный доход приведет к сокращению числа рабочих мест, повышению налоговой нагрузки на компании и возможному росту цен на 10–30 процентов
    2. Европа насытилась газом
      Объемы поставок российского газа в страны дальнего зарубежья упали к середине сентября 2019 года на 4% в годовом сопоставлении
    3. ФРС второй раз за год снизила базовую ставку
      Акции США падают, доллар растет, Трамп снова остался недоволен
    Реклама