«Не на небе, на земле»...

Елена Чудинова
23 ноября 2011, 10:17

Мнемозина прихотлива. Порою, как вот сейчас, всплывет вдруг нечто напрочь забытое, вовсе вроде бы и незначительное. Но, доверяясь ей, ищешь затаенных смыслов.

Было нам лет по двенадцати, мне и моей однокласснице, к которой я зашла в тот осенний день после уроков. Или одиннадцать? Нет, пожалуй, все же двенадцать.

Мир детских мод причудлив. Каждый помнит: сегодня нет ничего важнее полной коллекции игрушечных индейцев, завтра все клеят макеты средневековых замков, вчера были ролики, а до этого марки. Все катаются на роликах, каждый свободный час – и несвободный тоже, прогуливая школу. Не пойдем к нему, у него марки только польские! Меняется все в мгновение ока.

В тот день в классе еще царила мода на «объемные» картинки, они же «стерео». Вот, как это делалось. Сначала на плотном альбомном листе-заднике рисовался фон: пейзаж либо интерьер. Потом на него клали твердую прозрачную пленку. К пленке (иногда и в два слоя) приклеивали вырезанные фигурки. Еще один лист пленки сверху, и все вместе – в рамку. Нечто подобное продавалось готовое – в больших книжных магазинах (как раз у этой одноклассницы вся стена над письменным столом была увешана сплошь). Конечно, оно было поярче, но сюжеты, заимствованные из отечественных мультфильмов, сюжеты были куда скучнее самодельных. Поэтому, не успев напиться чаю, мы разложили бумагу, краски и фломастеры.

Оставалось сговориться о главном: что рисовать? Такое, чтоб ни у кого еще не было. Океан и пиратов, спасающихся после кораблекрушения на обломках корабельных досок? Нет, пираты уже были. Шервудский лес и Робин Гуда? Робин Гуд тоже был. Питера Пена? Мэри Поппинс? Гномов?

«А давай ангелов на небе!» – предложила я.

А ведь впрямь – до ангелов еще никто не додумался. Воодушевившись, мы засучили рукава. Моя подруга принялась малевать гуашью небо и облака. Дело нехитрое, но на большее она способна не была, увы. Я же, признанная рисовальщица в стиле аниме, увлеченно изображала ангелов-детей, одетых по несколько античной моде и весьма шаловливых. Во что-то они играли, бегая по облакам вприпрыжку друг за дружкой, эти крылатые дети…

Закончить свою работу мы не успели. Меня уже энергически требовали домой. Мы аккуратно сложили недоделанное в углу стола.

Прошло дня три, прежде чем я вновь зашла в гости к этой подруге. Она предложила во что-то поиграть, не помню, быть может, в шахматы.

«Да ну! Давай лучше скорей доделаем "стерео" и повесим!»

Лицо моей одноклассницы странно изменилось. Выражения, в нем проступившего, я никогда не видала прежде. Она сделалась одновременно какой-то слишком взрослой и очень чужой.

«Мы с мамой все выбросили в мусоропровод».

«Как выбросили?! – я невольно покосилась на крышку мусоропровода, что находился на их немаленькой кухне. – Почему?»

«Потому, что мама мне все объяснила. Если, допустим, подарить эту картинку какой-нибудь бабушке, то бабушка очень обрадуется. Нельзя такого допускать. Это – ре-ли-ги-я».

Я смотрела во все глаза, продолжая не понимать ровным счетом ничего. Прежде всего – чем плохо радовать бабушек? Моя так действительно всегда радуется, если я рисую «из божественного». Ну и что из того?

Мне сделалось сильно не по себе. Пробыв минут двадцать, я сослалась на что-то не очень правдоподобное, призывающее меня домой. Кажется, даже на неприготовленное домашнее задание. Всяк, кто помнит меня по детским годам, согласится, что более ходульного предлога невозможно было и сочинить. Но мне очень хотелось поскорее уйти, бежать.

Ах, случись то же самое через год-другой! Я бы не ушла растерянной, я сказала бы много всякого не только самой однокласснице, но и ее маме. Я ушла бы гордо и надменно, я обрубила бы дружбу навсегда.

Но в двенадцать еще в силах моих родителей было делать все возможное, чтобы я не очень понимала различия между собственной семьей и семьями одноклассников. Тогда им это еще удавалось.

Родители же моей одноклассницы были – и отец и мать – историки. Корректней, конечно, сказать, идеологи. Настоящих историков тогда ведь было немного. Ни одна иная наука не пребывала в столь крутом замесе на Марксе и Энгельсе. Интеллектуальная обслуга власти, они были этой властью весьма обласканы. Все это я, конечно, поняла много позже.

Оттого, что я не вполне уяснила сути неприятного эпизода, а потом и вовсе забыла о нем, та дружба не прервалась. Прервалась позже, в четырнадцать лет. Тут, думается, даже излишне объяснять, по какой причине. По самой-самой для этого возраста банальной. И хотя я весьма скоро удостоверилась, что приз не стоил борьбы, я уже понимала – оно и к лучшему.

А в конце девяностых годов, в одном из тех дамских журналов, что рождались и умирали тогда почти ежечасно, мне попалась ее статья. Обильно иллюстрированная лубками, статья повествовала о том, как веселились на православные праздники «дети из хороших семей». Почему «из хороших» – непонятно, вроде бы ходить со звездой либо пищать цыплятами под столом в сочельник не возбранялось решительно никому. Но да, речь шла о том, как праздновали дети, чьих картонажей с ангелами родители никогда не выбрасывали в мусоропровод.

Подобно мне, фамилии она не сменила. Хотя боюсь, по другой причине. Не из приверженности отчему роду, как автор этих строк, но, рискну предположить, из соображений карьерного удобства. Идя по стопам родительским на истфак, гораздо проще, чтоб всяк, кому должно, сразу кумекал, чья ты дочь.

Но даже смени она фамилию – я узнала бы ее по приложенной к статье фотографии. Лицо изрядно изменилось, мы ведь не видались с четырнадцати лет. Изменилось – сделалось тем самым, что я увидела, когда она с апломбом рассуждала о расправе над бумажными ангелами.

А поди и куличи теперь печет. Не исключено, что какое-нито крапленое дворянство из рукава вытянула. «Дети из хороших семей»… Ну-ну.

Полно, справедливо ли? Разве мало я знаю таких, кто убежденно усердствовал в комсомоле, а теперь носит апостольник монахини либо скуфейку монаха? И мне до них – как до Пекина пешком.

Может статься, я б поверила ей. Много приятней было бы поверить. Но мешает, мешает лицо.