Праздник, который всегда на своем месте

Александр Привалов
28 августа 2000, 00:00

Неделя на главном музыкальном фестивале мира

Мечтать о поездке на Зальцбургский фестиваль я начал не так давно, поскольку очень долго и мечтать о ней не мог. Брежнев пришел к власти и не торопясь помер, прокатилась гонка на лафетах, ускорение сменилось перестройкой, а та - путчем, и лишь тогда мысль о том, что в Зальцбурге можно и побывать, посмела возникнуть. Ну а раз посмела, то и возникла: для любителя музыки это примерно то же самое, что для мусульманина хадж. А в этом году она вдруг реализовалась.

Всего, что я увидал, я рассказать не возьмусь. Если уж объездивший весь мир путешественник Александр фон Гумбольдт называл Зальцбург с окрестностями одним из трех красивейших мест на земле, то чего уж мне соваться. Задача-то у меня была вполне конкретная: по возможности посмотреть оперную часть фестиваля. Выполнял я эту задачу так.

Понедельник. "Cosi fan tutte"*

*"Так поступают все женщины" (итал.).

Из всех постановок, которые за мою неделю можно было увидеть, только эта была премьерной - остальные уже шли в прошлом году.

Сюжет последней opera-buffa Моцарта несложен. Молодые офицеры Гульельмо и Феррандо счастливо влюблены в двух сестер, Дорабеллу и Фьордилиджи, и убеждены в верности своих невест. Заключив на этот счет дурацкое пари со своим старшим приятелем, Доном Альфонсо, они врут девушкам, что уехали на войну, а сами, нарядившись чужеземцами, принимаются ухлестывать за невестами друг друга - и добиваются успеха с активной помощью опытных интриганов: Дона Альфонсо и служанки сестер, Деспины. Затем маски сбрасываются, обман раскрыт - и молодые пары соединяются в прежнем составе.

Весь девятнадцатый век продолжались попытки разрешить казавшееся тогда очевидным противоречие между безмерно глубокой музыкой и незатейливой анекдотичностью либретто давнего моцартовского соавтора Лоренцо Да Понте. Ну не могла эпоха, пробившаяся к психологическому роману, переносить, чтобы столь гениальные мелодии пелись со столь не умственными словами. Пытались просто переписать либретто, пытались (и не совсем без оснований) втиснуть в те же шесть партий шекспировскую комедию "Напрасные усилия любви" - всс без толку, получалось явно хуже. Не мудрено: ко времени написания своего позднего шедевра Моцарт вымуштровал Да Понте так, что тот писал в точности такие тексты, какие были нужны композитору, простоватость их - мнимая.

Потом - привыкли и весь двадцатый век с удовольствием ставили так, как написано. А к концу, видимо, устали. Зальцбургский спектакль вновь стремится показать, насколько его авторы (режиссер Ханс Нойенфельс, художник Райнхард фон дер Таннен) умнее Да Понте - да и Моцарта, раз уж он терпел такого болвана-либреттиста. Текста, правда, менять не стали, но уж поверх текста - напрыгались вдосталь. Камернейшая опера превратилась в базарную площадь: на сцене всс время толкутся непредусмотренные авторами персонажи - да какие! В одной из венских газет рецензию назвали "Садомазохистский Моцарт" - и по праву. Моцартовские арии и ансамбли активно сопровождают то лягушки (символизирующие, надо полагать, отвратительные игры подсознания), то грибы и цветы (его же неодолимая власть над сознанием), то собаки (очевидно, символы страстей) и черт знает кто еще. Во время большой арии Фьордилиджи играют целую пантомиму: выходит какой-то слепой, которого певица провожает к стулу, затем - толпа бедно одетых и чем-то крайне недовольных женщин, затем - трое гангстеров двадцатых годов, которые отбирают у бедолаги шляпу, палочку и желтую повязку. Затем Фьордилиджи берет у слепого очки, надевает их - и ведет себя так, будто сама ослепла... Жуть!*

*Напомню содержание арии: девушка просит у отсутствующего жениха прощения за то, что ее верность начинает ослабевать.

Я готов поверить, что для каждой из новаций (лягушки, гангстеры и проч.) в тексте или в партитуре есть какие-то основания: поле ассоциаций у всякого шедевра бесконечно - беда лишь в том, что, выпячивая в каждый момент одну произвольно выбранную ассоциацию, постановщики делают музыку плоской, превращая ее в аккомпанемент именно этому навязанному ей сюжету, тогда как смысла в ней всегда неизмеримо больше. Череда же этих ассоциаций порождает у зрителя устойчивое впечатление сумасшедшего дома.

Что же до музыкальной стороны спектакля, то самая строгая оценка по стобалльной системе была бы за 90. Дирижировать должен был Клаудио Аббадо, но отказался - пресса намекает, что как раз потому, что не захотел связываться с постановкой Нойенфельса. Можно понять. Дирижировал Лотар Загрошек - и делал это, на мой вкус, превосходно. Он дал такую кристальность голосоведения, что моцартовская партитура, и сама по себе прозрачная, просто светилась - и в ней открывались какие-то не расслышанные прежде счастливые подробности.

Состав певцов был редкостно сбалансирован - и почти сплошь состоял из (если не нынешних, то будущих) звезд. Не стану скороговоркой разбрасывать восторженные эпитеты, но о финском сопрано Карите Маттиле умолчать невозможно. Ее Фьордилиджи оказалась чудом от первой до последней ноты. Ее ария во втором акте (та самая, со слепцом и гангстерами, черт бы их побрал!) была неправдоподобно хороша. Так вышло, что все последние дни перед отъездом в Зальцбург у меня на проигрывателе крутился диск Элизабет Шварцкопф, где была и эта ария. Сам себе не веря, ручаюсь: Маттила спела ее лучше.

Господи, да если бы этому составу дали спеть и сыграть "Cosi" по-человечески, без жуков и жаб, какой это был бы спектакль! Сам Моцарт плакал бы от счастья. Тем более что режиссер-то и вправду талантливый: как только предусмотренные авторами персонажи остаются на сцене одни, без "садомазохистского" гарнира, дело идет превосходно.

Вторник. "Тристан и Изольда"

Спектакль (постановщик Клаус Грюбер, художник Эдуардо Арройо) - четкий и ясный. Насмотревшись накануне грибов с гангстерами, не удивляюсь, что после прошлогодней премьеры обоих не миновали упреки в недостатке изобретательности. Упреки, полагаю, неосновательные. Придумать что-нибудь вроде того, что Тристан - бригадир "быков", удачно снявший "синий наезд" Морольда, а король Марк - дон Корлеоне раннего средневековья, особенного труда бы не составило - и хорошо, что без таких придумок обошлось. Действительные же новации были. Так, например, Изольда в спектакле не умирает. Она остается стоять на авансцене, подняв голову и скрестив руки на груди, тьма на сцене сгущается, остается лишь один луч света - на Изольде. Потом медленно закрывается черный занавес - она одна остается перед залом. Конечно, это нарушение авторской воли, но смысл этого отступления от канона столь четок, а сам спектакль так крепко сбит и целен, что оно не резало глаз.

Дирижировал Лорин Маазель очень хорошо. Из того же оркестра, который вчера в Моцарте удивлял прозрачностью, - венских филармоников - он извлекал звук потрясающе богатый, плавный, мощь его была естественной и неостановимой. Правда, в иных местах оркестр напрочь заглушал певцов, но не знаю, чьей тут больше вины, Маазеля или солистов. Если Изольда (Вальтрауд Майер) была настоящая, то Тристан (Йон Фредрик Уэст) - как-то не совсем. Не хватало ему силы истинного вагнеровского тенора.

Вообще в вагнеровских постановках последних лет как-то не убеждают тенора и сопрано. Не потому, что у них голоса хуже чем у прежних звезд, - вроде даже и не хуже. Но в великих вагнеровских певцах была, судя по записям, какая-то неотменимость, в их голосах была жестокая, не подлежащая сомнениям фатальность. Когда какой-нибудь Лауриц Мельхиор, принимая от Изольды чашу с ядом, произносил: "Ganz ich heut genese", - казалось, что он проклял мироздание и оно сейчас рассыплется; нынешний Тристан произносит это, будто чихнул прилюдно: ну, genese - и genese. Когда какая-нибудь Кирстен Флагстад заклинала ветер - становилось понятно, что от этой женщины веет смертью; нынешняя Изольда заклинает - и ее под оркестром не слышно.

Пятница. "Don Giovanni"

Ничего важнее этого дня и быть не могло. Конечно, бывали в Зальцбурге фестивали и без "Дон Жуана", но - никого не хочу обидеть - настоящими, заправскими фестивалями я бы их не назвал. Потому что нет Моцарта, кроме Моцарта, и "Дон Жуан" - шедевр его. Потому что эта опера - самое, на мой, да и не только на мой, взгляд, совершенное произведение всех времен и народов.

У Достоевского есть такое примерно рассуждение: мол, в оправдание всей своей беспросветной истории человечество может представить "Дон Кихота" - и тем обелится. Возможно, так оно и есть - классикам виднее. У меня нет сомнений, что и предъявление "Don Giovanni" способно обелить кого угодно и в чем угодно; беда лишь в том, что предъявлять его будут скорее нам. В оный день в долине Иосафата любому из нас могут сунуть под нос "Don Giovanni" и сказать: "Вот, паренек, что потрудившись может сотворить человек, - а ты что всю жизнь делал?" - с трудом представляю себе, что мы будем лепетать в ответ.

Мало того, что творение Моцарта и Да Понте - само по себе шедевр, оно кажется еще огромнее из-за плотного облака легенд, склубившегося вокруг него за два века - начиная с болезненно гениальной новеллы Гофмана, и потому поставить его идеально решительно невозможно: таких ожиданий не оправдает никто. Гигантское же количество постановок, заполняющих сцены всего мира, объясняется не мазохизмом артистов, а невероятной сценичностью этой оперы. Если есть хоть капля таланта, совсем плохо не получится; ну а если под рукой - как в Зальцбурге - заведомо качественные певцы, задача поставить "Don Giovanni" совсем плохо становится абсолютно нереальной.

Что ж, она не была решена и в этом случае, но честную попытку добиться этого немыслимого результата следует засчитать.

Спектакль, показанный в Зальцбурге (постановщик Лука Ронкони, художник Маргерита Палли), порочен в самой своей основе уже потому, что он мрачен. Тяжеловесные темные декорации; сцена постоянно то в темноте, то в полутьме; из всех бесчисленных разновидностей смеха, пронизывающих оперу, звучит только преувеличенно (об этом - ниже) цинический хохот Дон Жуана и лакейские смешки Лепорелло. Бесспорно, трагическая сторона у оперы есть, но ведь никак не только она - недаром же автор счел необходимым придумать для "Дон Жуана" уникальное обозначение жанра: Dramma giocoso, то есть веселая драма. Здесь же - почти никакого веселья, да и драма, по замыслу постановщиков, совсем не в том, что мы с вами (да и Моцарт с Да Понте) думали.

В первом акте на сцене дважды подолгу видны идущие часы: сначала вокзальные, со светящимися цифрами (не удивляйтесь: Донна Эльвира прибывает на сцену в настоящем вагоне - и целая сцена происходит на вокзале), потом - башенные. Что именно в часах завязка главной, по мнению постановщика, интриги пьесы, начинаешь подозревать в начале второго акта, когда Дон Жуан выходит на сцену уже не с черными, а с седыми волосами, а Церлина оказывается глубоко беременной, практически на сносях. Постановщику плевать, что либретто соблюдает классические единства, то есть все действие укладывается в одни сутки; плевать, что седины и брюхо прямо противоречат десяткам тут же произносимых фраз. И это еще цветочки, ягодки появляются в финале: Дон Жуан готовится принять статую Командора, сидя - по дряхлости - в инвалидном кресле. После смерти Дон Жуана "положительные" персонажи высыпают на сцену также предельно одряхлевшими, а крестьянская чета - с полудюжиной детишек. (И когда седая Донна Анна, подчиняясь партитуре, просит своего еле шкандыбающего жениха подождать со свадьбой год, пока утихнет ее печаль, зал нервно хохочет.)

Итак, "Дон Жуан" - это пьеса о времени. Думаю, что смог бы разгадать, каким образом это получилось и что означает, если бы эта загадка была мне интересна. Но она мне катастрофически безразлична: мне неинтересна трактовка оперы постановщиком, давшим мне понять, что ему неинтересна опера. Укажу лишь на одно, зато главное тому доказательство: с самого начала, когда Дон Жуан заваливает Командора выкидным ножом, и до самого конца постановщики делают все возможное (то есть хоть как-то опирающееся на партитуру) и невозможное (сочиненное "из ума"), чтобы представить Дон Жуана мелкой, злобной, по-блатному припадочной мразью. Кто возразит, Дон Жуан - человек очень нехороший, но в ту секунду, когда вы решаете, что он мелок, вся конструкция оперы разваливается, ибо выстроена на прямо противоположном предположении. Особенно это обидно потому, что Дон Жуана пел Ферруччо Фурланетто - зрелый артист с прекрасным голосом, не раз доказавший, что способен сыграть и настоящего Дон Жуана.

У Киплинга некий немец говорит про свою обезьяну: в его Космосе слишком много Эго. Так и у нынешних постановщиков - сплошное эго в космосе, Моцарт туда просто не помещается. Рискну предположить, что засилье таких постановок не случайно, что оно - прямое следствие моды на политкорректность, прямо декретирующую среди прочего отказ от всякой иерархии в вопросах культуры. Ведь раз мы с Моцартом равны, но при этом я живой, а он - нет, то я, не опасаясь его возражений, сделаю всс так, чтобы зритель как можно больше думал обо мне и как можно меньше - о нем.

Можно опасаться, что в Зальцбурге эта общая тенденция будет проявляться резче, чем где бы то ни было: там, как и во всей Австрии, очень озабочены уроном своей репутации из-за Партии свободы г-на Хайдера и рвутся доказать, что по части политкорректности они безупречны. Поэтому художественный руководитель Зальцбургского фестиваля Жерар Мортье уже объявил, что сделает фестиваль-2001 настоящим торжеством поликультурности - на родине-то Моцарта! А этот, как сказал, так и сделает, - ведь за восемь лет своего царения в Зальцбурге он уже "превратил этой былой бастион традиционализма в горнило экспериментаторства" (New York Times), да и постановка "Cosi" доказывает, что Зальцбург под водительством Мортье "достиг вершин современной интерпретации Моцарта" (Die Welt). Страшно подумать, до чего может дойти это безумие; одна надежда: мода переменится.

Но вернемся к "Дон Жуану". В прошлом году эта постановка, в общем, провалилась - и необычайно популярный в Зальцбурге Валерий Гергиев был приглашен для попытки реванша. По-моему, реванш не получился.

Гергиев также демонстрировал различие между традиционализмом и новаторством. С первых же тактов он делал - с тем же оркестром и тем же композитором - нечто прямо обратное тому, что делал в "Cosi" Загрошек: он по мере сил свивал прозрачную партитуру в некий единый вязкий поток, из которого если что и выплывало наружу, то не первые и не вторые, а какие-то третьи голоса. Моцарт оказался этаким экспрессионистом. Поразили во многих номерах и непривычно медленные темпы. Вероятно, у Гергиева были для них свои резоны - не мог же столь опытный дирижер затягивать темпы ради "чюйствительности", - но понять эти резоны мне не удалось. Был забавный момент в "шампанской арии", когда Фурланетто, не выдержав примороженного темпа, забежал вперед оркестра и выжидательно посмотрел на дирижера: мол, догонишь? поддержишь? Нет, не догнал: пой, как велено.

Баланс с солистами тоже подкачал. Ну, Фурланетто никаким оркестром не придавишь, а с остальными то и дело это происходило. И ладно бы прочие - в том числе знаменитая Рене Флеминг (Донна Анна), - но зачем Гергиев "давил" собственную солистку Марину Мещерякову (Донна Эльвира), певицу с чудесным голосом и отменной техникой?

Должен признаться, впрочем, что всс это - пустяки. Уже через пять минут после окончания спектакля, идучи по вечернему Зальцбургу, я осознал, что успел позабыть все свои претензии. Я видел "Дон Жуана" в Зальцбурге - Господи, что еще нужно для счастья?

Воскресенье. "Прекрасная Елена"

Конечно, калибр у Оффенбаха не тот, что у Моцарта, но уж зато этот калибр выстрелил! Если, скажем, постановщики "Елены" могли прыгнуть на метр, то они прыгнули на полтора - постановщики же "Дон Жуана" могли взлететь до звезд, а они... Но об этом уже сказано.

Постановка "Прекрасной Елены" (режиссер и художник Херберт Вернике) фантастически, неостановимо веселая. Играют актеры лихо, поют - блестяще. Московские привычки побуждали опасаться "опереточного" пения - напрасно: никаких горловых тембров, ни петухов вверху, ни ворчания в низах, ни самопроизвольного вибрато - пели по-настоящему. Парис (Александру Бадя) и Елена (Нара Губиш) действительно молоды и красивы (во всяком случае, на взгляд из восьмого ряда; а Елена позволяет себе появляться в пляжном костюме без особого ущерба для впечатления) - и очень азартны. Даже запетый в лоскуты рассказ Париса ("Раз три богини спорить стали...") звучит, право, как впервые: да, этот нахальный парень у нас на глазах ликует от того, как ему подфартило и как ловко он подвернувшимся счастьем воспользовался.

Оркестр без единого удвоения составлен из пятнадцати солистов Orchestre de Paris, дирижер (Стефан Птижан) сидит за роялем. Звучание у этого оригинального ансамбля получилось непривычно тонкое и какое-то импровизационное; поэтому даже проходные номера - а они в "Елене", чего греха таить, есть - было интересно слушать.

Так что пряник на закуску у меня оказался безукоризненный, да иначе на таком празднике и быть не могло. Конечно, называть Зальцбургский фестиваль праздником - банально, но как же приятно, что есть на свете радостные банальности, оказывающиеся на поверку правдой!

Между прочим, если этот журнал попал к вам в руки вовремя, на последнее представление "Прекрасной Елены" вы еще можете успеть. Поверьте, оно того стоит.