Ubu твою мать!

Виктория Никифорова
24 декабря 2001, 00:00

Александр Калягин матерится и вешает критиков

На "Короля Ubu" в театре Et Cetera критиков не приглашают. Причины тут особые. Главная из них - король Убю ругается матом. И если бы король, это еще полбеды. Нехорошими словами выражается народный артист СССР Александр Калягин. А это большое потрясение для отечественной сцены.

Прошлое

Трудно поверить, но в незапамятные времена русский театр был: а) непрофессиональным и б) неприличным. Современные записи фольклорных действ насквозь продырявлены стыдливыми точками. Комментаторы застенчиво поминают "карнавальную" вседозволенность и напирают на языческие корни примитивного театра.

Но как только Екатерина Великая вместе с картошкой стала насаждать профессиональный театр, все изменилось. Театр стал развлечением для образованной публики. Мужики с медведями вымерли. Петрушка превратился в декадентского Пьеро. А вместе с ликвидацией неграмотности в театр пришла новая публика, которая с молоком матери-революции всосала неписаные правила театральной игры. Главным из них было то, что актеры на сцене говорят не как люди в жизни.

Русская Талия стыдлива, как пушкинская Татьяна. (Кстати, у Пушкина в "Борисе Годунове" русские солдаты ругаются весьма смачно. Но вы когда-нибудь слышали эти ругательства на сцене?) Немирович-Данченко вспоминал в мемуарах, как в царские времена актрисе досталась роль с постыдной репликой. Актриса отказалась произносить эти безобразные слова. Режиссер ее уговаривал, но дирекция вступилась за актрису и "ушла" режиссера. Реплика звучала так: "Я вспотела".

Тут еще подгадала идея театра-храма. В его священной атмосфере даже мысли о "тривиальном" словце не могло возникнуть. В сороковых во МХАТе собирались ставить "Гамлета" в переводе Пастернака и волновались, что слово "потаскушка" прозвучит в устах Бориса Ливанова "ненужной грубостью".

Недавнее прошлое

Препоны пали десять лет назад. Первым завоеванием Перестройки на сцене стал мат, который немолодые актеры с трудом выдавливали из своих интеллигентных уст. Буревестником "нового сладостного стиля" был сибиряк Николай Коляда. Вот самый скромный образчик его монологов: "Бичуган, чучмек, обрубок, зимогор, бормотушник, бройлер, клоп, шкет, шмокодявка, шкалик, буратина недоструганный, задохлик, карапет, карлсон, малявка, шпингалет, крепыш бухенвальдский, автомотовелофоторадиобабалюбитель, вон!!!!"

Смешно? Ну что вы. Отечественные герои ругались не от хорошей жизни. Уснащая пьесы нецензурной лексикой, авторы торопились продемонстрировать все свинцовые мерзости, под гнетом которых изнемогают персонажи. Нормальная чернушная пьеса включала в себя драку, болезнь, пьяную истерику и несколько разнокалиберных убийств. Это вполне в традициях великой русской литературы. На сцене ругались не для того, чтобы посмешить публику, а для того, чтобы ее напугать.

Долго такое безобразие продолжаться не могло. Как только на спектакли возник платежеспособный спрос, театры мигом научились делать зрителю красиво. Чернуха моментально сошла на нет. Спросом перестали пользоваться даже остроумнейшие пьесы Владимира Сорокина. Все как один начали ставить классику: сцену заполонили кринолины, реверансы, "не соблаговолите ли, мадам".

Правда, тут же подняла голову чернуха закордонная - пьесы молодых английских драматургов-скандалистов: Патрика Марбера, Марка Равенхилла, Сары Кейн. Однако пьесы модных англичан, насыщенные, как у них говорят, "четырехбуквенными" словами, в оригинале выглядят вовсе не чернухой, а хорошей драматургией. Дело в том, что нецензурные слова от частого употребления в литературе, кино и театре затерлись в Альбионе так, что воспринимаются почти нормально. Характеры оказываются современными, а история - трогательной.

Отечественное кино помаленьку приучает нас к подзаборной лексике. Если в хвост важнейшему из искусств пристроится театр, есть шанс, что наши "трехбуквенные" слова тоже потеряют свою убойную энергию и перестанут шокировать почтенную публику.

Настоящее

Достижение Калягина не в том, что он ругается по-черному, а в том, что он ругается для смеха. Чуть ли не впервые на русскую сцену проник классический фарс, в котором можно дать партнеру под зад и послать его на три буквы.

"Короля Ubu" сочинил вечнопьяный гений французского театра Альфред Жарри. Пьеса начинается словом "дерррьмо!" и продолжается в том же духе. В утешение отечественным деятелям сцены нужно сказать, что при жизни автора (на рубеже ХIХ-ХХ веков) она была поставлена один раз и с шумом провалилась. В театре Et Cetera, как видно, тоже сомневались и откладывали премьеру. Наконец придумали ход: перед началом спектакля на сцене появляется автор ("Меня зовут Альфред") и предупреждает публику, что в пьесе много ненормативной лексики. Зачем это нужно - непонятно. Те, кто любит театр как учреждение культуры, все равно вознегодуют. А тем, кто пришел посмеяться, слушать "Альфреда" скучно.

На спектакле "Король Ubu" зал делится на две неравные части. Большая ведет себя, как массовка в старом киношном анекдоте. "Надо рассмешить массовку. Люди два часа стояли, изображали под дождем толпу, они не хотят смеяться. Выходит помреж, начинает рассказывать анекдоты - народ безмолвствует. Тогда он хватает мегафон и орет: 'Жопа!' Массовка заржала, кадр сняли". Меньшая часть публики морщится, шепотом восклицает "это невозможно!", а в антракте линяет из театра.

Критика в основе своей будет на стороне меньшинства. Во-первых, театроведам надо изображать хороший вкус. Во-вторых, сказывается страх за профессию: театру, где премьер ругается по матери, критика на... не нужна. Это зрелище сделает кассу безо всякой прессы. Режиссер в этом балагане тоже не нужен. Нужно несколько трюков, понахватанных там и здесь, и их в изобилии предоставил постановщик Александр Морфов.

В общем, прав Калягин, не приглашая злыдней-писак на свою премьеру. Они разнесут "Короля" по бревнышку. А народный артист растеряет весь кураж, неприличные реплики будет подавать тихо, а "мудил", не дай бог, заменит на "чудил".

И может быть, даже уберет самую веселую сцену "Короля Ubu": ради нее одной стоит посмотреть это дикое представление. Папашу и мамашу Убю прогнали с польского трона. Они прячутся в какой-то развалюхе. Над их головами покачиваются скелеты повешенных. "Что же с твоим войском?" - спрашивает мамаша Убю. - "Всех повесили, - хнычет ее супруг и перечисляет театральных критиков с 'польскими' фамилиями. - Должанского повесили, Заславского повесили, Смелянского тоже повесили". - "А это кто такой висит?" - щупает скелет мамаша Убю. Папаша всматривается в череп: "А-а-а, это Соколянский". Получается смешно, и в эту минуту искренне жалеешь, что твоя фамилия не кончается на "ский".