Железные дороги Родины

Наталия Курчатова
7 июня 2010, 00:00

Театральный художник пишет о детстве в приюте НКВД и о бегстве из Омска в Питер по просторам послевоенной эсэсэрии

Мемуары Кочергина — в шорт-листе «Национального бестселлера», одной из громких литературных премий. И казалось бы, чего можно ожидать от мемуаров знаменитого театрального художника? Разве что рассказов о милых особенностях «всенародно любимых» актеров и режиссеров, театральных баек, анекдотов из закулисья и немного о высокой миссии искусства… 

Но уже с первых страниц автор объясняет, о чем пойдет речь, и добивается неожиданного шокового эффекта — если не темой, то языком повествования вполне: «…это фрагментарные воспоминания пацанка, которому досталось прожить под победоносные марши в бушующей совдепии со всеми ее страшноватыми фиглями-миглями, как и множеству других подопытных, немалое количество лет». Далее следует фотография юной польки с подписью — Чита, 1921 год, и карта железных дорог Северо-Запада. И автор продолжает: «Родился я с испугу: отца Степана арестовали за кибернетику, и мать выкинула меня на два месяца раньше».

Сын Брониславы Одынец и русского инженера-кибернетика с детства вступил в странные отношения и с метафизикой, и с языком. До того как волей-неволей выучить язык «пацанка», на который то и дело сбивается повествование, мальчик говорил исключительно по-польски. До того как быть крещенным «крестами», то есть тюрьмой, Эдвась (уменьшительное от Эдуарда) был препоручен заступничеству высших сил дважды. Первый раз - в костеле на Невском, матерью, по католическому обряду, где ребенку приказали самому карабкаться наверх, к церковным вратам, по огромной лестнице. Второй раз - в Знаменской церкви села Рыбацкого: «…тетки по отцу, узнав о моем сиротстве после ареста матери, приехали в Ленинград со своего старообрядческого Севера с задачей крестить мальчишку в древнюю веру поморского обряда, чтобы их ангелы его в неволе охраняли». Поп-старовер резко макнул мальчика головой в ледяную воду, от чего тот закричал. «Громко возопил — ангела-хранителя зовет. Терпи, отрок, в жизнь выходишь. Боль и есть жизнь, привыкать к ней надобно», — напутствовал его батюшка. Вот так, снаряженный для мытарств по большому миру, мальчик вскоре оказался в детприемнике НКВД, с которым был эвакуирован в Омск после начала Великой Отечественной войны.

Притом что кочергинские мемуары подчеркнуто документальны — вначале автор говорит, что многие события восстанавливал по «запискам на коленках», когда уже в пору сознательной жизни всплывали воспоминания детства, - книга поражает тем, насколько глубоко метафоричной может быть человеческая жизнь. Возможно, автор, структурировав свое жизнеописание, внес в страшный сумбур высшую логику; как бы то ни было, жанровый ярлычок «мемуары» здесь достаточно условен. «Записки на коленках» можно читать безо всяких скидок на воспоминания известного человека.

Вынырнув из купели поморского попа, мальчик оказывается в мире гротескно адских энкавэдэшных троллей и карл: фельдшерица Капа Кромешница, попав в царство которой «мало кто из воспитанников возвращался на этажи»; начальница детприемника Жаба, писавшая сталинские иконы на сюжет «Вождь и дети» (дети писались с детей «врагов народа»); воспитатель Крутирыло и три охранника - «Пень с Огнем, Чурбан с Глазами и просто Дубан». Тотемный идол Лыска (Ленин), местная вариация которого в окружении горшков с цветами называлась «Лыской в саду».

Положительные или просто невредные персонажи: посудомойка теточка Машка Коровья Нога, ссыльный крымский грек дядька Фемистокл, счетовод дядька Фимыч, который «производил впечатление персонажа из какой-то старой нечитаной сказки».

Но в один прекрасный день эта старая, нечитаная сказка  превращается в сказку странствий: в начале августа 1945-го Эдвась, уже получивший кличку Тень, вместе с дружком своим Петрухой Медным Всадником бежит из детприемника на продуктовой барже вниз по Иртышу. Товарищи стремились на запад, в Питер, но по дороге пристали к команде урок, которых везли на японскую войну. Тень вовремя смылся, а Петруха, соблазненный жратвой, остался с уголовниками, «и что с ним произошло далее — не ведаю».

Несколько лет Тень будет пробираться на запад, преимущественно передвигаясь зайцем на поездах, на зиму сдаваясь в детприемники по пути следования. Цепкая детская память сохранила сцены: вот на больших станциях, где есть ресторан, к прибытию воинского эшелона накрывают столы прямо на перроне. Фронтовики едят борщ, пьют водку, между столиками вместе с официантками снуют нищие… Вот профессиональные нищие воруют и калечат детей…

Вот бабы на полустанках встречают с войны мужей: «…молодая крепкая сибирячка вскочила на подножку еще не остановившегося поезда и, растолкав гроздь солдат в тамбуре, понеслась внутрь. Через некоторое время после остановки состава она, красивая, черноглазая, появилась в дверном проеме вагона, держа на руках, как ребенка, совсем безногого, однорукого обрубка в тельнике.

Он, обняв шею носительницы единственной рукой, смотрел на нее своими синими виноватыми глазами и басил ей:

— Прости меня, Нюша, не уберегся, не уберегся…

— Матерь Божья, Матерь Божья, Иисус Христос! — крестясь, завопила, глядя на них, всегда пьяная бабка-побирушка и рухнула перед вагоном на колени».

Страшное, какое-то до оторопи великанское, архаическое чувство внушают у Кочергина страна и народ, как будто способный порождать лишь героев, святых и людоедов, безо всякой, действительно, середины. И статуи на крыше Зимнего дворца в конце пути кажутся мальчику безмолвными всевидящими вертухаями.