Парижские степи

Юлия Попова
6 декабря 2010, 00:00

В галерее «Проун» стартует выставочный проект, посвященный Павлу Кузнецову — русскому художнику-символисту, который открыл публике красоту азиатской степи

Архив пресс-службы
«Вечер в степи», 1910 год

Как бы тесно биография Павла Кузнецова ни была связана с такими знаменитыми художественными объединениями начала XX века, как «Голубая роза» и «Мир искусства», его имя ассоциируется не с ними, а со степью. Потому что именно там он нашел свой собственный мир и первым в русской живописи открыл Восток не как собрание экзотических сюжетов или познавательной этнографии, а как источник нового языка. Про это и выставка «Павел Кузнецов. Путешествие в Азию».

Саратов и «Розы»

Кузнецов не открыл Восток в искусстве. Искусство прекрасно знало увлечение восточной экзотикой и раньше. Игры в «шинуазри» и «тюркери» добавили пряного привкуса искусству XVIII века. Но даже если игра велась всерьез (памятниками этой серьезности остались «китайские» дворцы и павильоны в Сан-Суси, Ораниенбауме и Царском Селе), она никак не меняла сам способ видеть и изображать, саму оптику искусства. Китайские загогулины легко вписывались в кудрявые завитки рокайля, фарфоровые болванчики и шелковые обои — в убранство будуаров, а потешные усатые коротышки в шляпах-конусах — в компанию пастушков и пастушек. Энгр писал одалисок так, что, если бы не тюрбаны и разостланные под их шикарными телами дамасские ткани, нельзя было бы и заподозрить, что перед нами не ожившие статуи олимпийских богинь. Верещагин пишет Балканы так же, как Среднюю Азию, Среднюю Азию — как Индию, и все эти земли вместе так же, как передвижники, с которыми он вместе выставлялся, — российскую провинцию. То был Восток, оттеняющий своей экзотикой Запад. Восток как источник образов и тем, но не более того.

«Киргизская семья», 1920 год Эксперт 48 92-115 Архив пресс-службы
«Киргизская семья», 1920 год
Архив пресс-службы

Павел Кузнецов первоначально принадлежал тому же художественному миру, что и Виктор Борисов-Мусатов, писавший в 1900-е годы напоминающие гобелены полотна, на которых, как тени былых времен, проступали очертания дам в кринолинах, задумчиво расположившихся возле усадебного пруда. В Саратове, где родились и Кузнецов, и Борисов-Мусатов, художники, объединенные поэзией тайны и выведенных на поверхности бытия мистических знаков, устроили выставку «Алая роза». Она стала прообразом другой «розы» — «Голубой», объединившей на несколько лет Кузнецова, Мусатова, Сапунова, Судейкина, Крымова, Сарьяна и других художников. Вместе они участвовали и в выставках, которые устраивал журнал «Золотое руно», и в дягилевской выставке современного русского искусства в Париже 1906 года, и в выставке «Мира искусства» в 1910 году.

Путь на Восток

Дягилев взял тогда с собой в Париж Ларионова, Судейкина и Кузнецова. Там Кузнецов увидел большую (более двухсот работ) ретроспективу Гогена. В живописи Гогена он обнаружил не только не тронутый цивилизацией гармоничный мир людей, живущих в ладу с собой и природой. Он увидел, что способ, которым отражена эта гармония, имманентен самому этому миру. Язык Гогена заключает в себе линии, ритм, пластику, благодаря которым понятно, как в его нездешнем мире светит солнце, как течет время, как не похожи мысли и чувства туземцев на те, что владеют нами. Гоген не пишет глубокого пространства и не разлагает солнечный свет на его цветные составляющие (как это делали импрессионисты, с которыми Гоген был близок до своего удаления в Океанию). Он смотрит на таитянский мир как человек, целиком ему принадлежащий, как художник, полностью перенастроивший свою оптику и обучившийся новому языку. Кузнецов вернулся в Россию под большим впечатлением от Гогена. Свой Таити он нашел в Центральной Азии. «Путь Кузнецова на Восток лежал через Париж», — напишет в 1920-е годы искусствовед и художественный критик Абрам Эфрос.

«В степи», 1920-е годы Эксперт 48 92-115 Архив пресс-службы
«В степи», 1920-е годы
Архив пресс-службы

В заволжских степях Кузнецов нашел свой идеальный художественный мир: людей, которые живут в согласии с природой и подчиняются ее ритму. Его герои (в основном героини) кормят и стригут баранов, сидят на коврах, расстеленных перед шатрами. Их действия обыденны, как смена дня и ночи, и ровно настолько же напоминают священнодействие. О том, что речь идет о гармонии и покое, говорят и уравновешенные, тщательно выверенные композиции, «рифмующиеся» плавные линии и нежные, приглушенные цвета, словно позаимствованные у степных сумерек или у дрожащего от зноя полдня. Сочетания цветов напоминают об одеждах обитателей степи, где иногда не найти яркого пятна, кроме сотканных людьми тканей.

Путешествия в Центральную и Среднюю Азию не превратили Кузнецова в этнографа — коллекционера примет национального колорита. По большому счету он остался символистом, очарованным мистикой, сокрытой в неразгаданной и необъяснимой до конца жизни восточных народов. Но его живописный язык полностью обновился благодаря степи. И этот язык не подвел его, когда уже в советское время (Кузнецов умер в 1968-м в возрасте девяноста лет) он ездил писать в Среднюю Азию и Крым. Оттуда он привозил картины и рисунки — там были и сбор хлопка, и разведение винограда, и обработка туфа, и виды Бухары. Он писал пастухов и птичниц, колхозников Крыма и узбекских девушек. И все это радикально отличалось от официальной советской экзотики, которая заполняла интерьеры национальных павильонов ВСХВ, подземные вестибюли метро, отчетные выставки Союза художников СССР и всех его республиканских отделений. У Кузнецова, бывшего голуборозовца, бывшего мирискусника, Восток всегда оставался местом, куда можно удалиться в поисках какой-то важной истины.