Обесцвеченный классик

Марина Шимадина
30 января 2012, 00:00

В Театре Маяковского вышла премьера «Талантов и поклонников» Островского в постановке нового худрука Миндаугаса Карбаускиса. Режиссер и драматург разошлись во взглядах на театр

Фото: Денис Жулин

К премьере худрука во вверенном ему театре всегда приковано пристальное внимание. Тем более, когда его прочат на роль спасителя некогда величественного, а теперь погрузившегося на дно и поросшего ракушками корабля. И особенно когда режиссер и труппа имеют совершенно разные и на первый взгляд несовместимые «группы крови».

Сможет ли нордически сдержанный и склонный к мрачной философии режиссер Миндаугас Карбаускис найти общий язык со звездами Маяковки, известными буйным нравом и бенефисным напором? А тем паче — с Островским, самым витальным и колоритным русским автором? Пока что актеры оказались гораздо сговорчивее драматурга.

Пригласив на главные роли солистов театра Светлану Немоляеву, Игоря Костолевского, Михаила Филиппова, режиссер, как наждаком, снял с них слой штампов, отработанных приемчиков и фирменных интонаций, а то, что осталось, умело использовал для создания образов. Поначалу просто ахаешь, глядя, как Немоляева в роли Домны Пантелеевны трогательно семенит по сцене в валенках и тихонько подсчитывает на пальцах долги. Хотя по пьесе матери Саши Негиной «лет за сорок», о чем публике сообщает специальный «человек от театра», здесь она выведена кроткой и беззащитной старушкой без всякого жеманства и театральных ужимок. И несмотря на то что к финалу актриса снова включается в привычное амплуа хлопотливой наседки, ее роль можно признать одной из главных удач спектакля.

Игорю Костолевскому и Михаилу Филиппову повезло меньше. Оба по завету режиссера стараются не играть, то есть не наигрывать, ведут себя как можно сдержаннее и проще. Но Филиппову, изображающему богатого помещика Великатова, вроде бы по роли положено быть скромно-вкрадчивым, молчаливым и незаметным. Он, как истинный Рокфеллер, носит простую черную кофту и демократичную кепку, ходит на мягких лапах, и лишь редкие внезапные всплески русской удали намекают, какие черти водятся в этом тихом омуте. Но вот светский лев и интриган Дулебов в исполнении Костолевского мог бы быть гораздо интереснее. Карбаускис подарил актеру лишь один яркий момент, когда сладострастный князь, предлагая молодой актрисе свое сердце и кошелек, в нетерпении толкает ногой поворотный круг, будто конь, рвущийся в бой.

Этот поворотный круг — композиционный центр спектакля. Все герои вращают его на свой лад: рабочий сцены — с видимым усилием, как тяжкий крест, юная Сашенька (приглашенная из МХТ Ирина Пегова) — легонько отталкиваясь носочком, словно торопя судьбу навстречу славе и успеху. На этом же стремительном круге в финале Негина уезжает с Великатовым: поставленный на рояль дымящий самовар играет роль паровоза, а ошарашенная публика на вокзале провожает их взглядом, вращаясь по малой окружности. После такой эффектной немой сцены и дать бы занавес, отрезав последний эпизод с нравоучительным монологом студента Мелузова, брошенного жениха Сашеньки. Но глядя на Даниила Спиваковского, который, как атлант, удерживает падающий железный занавес (условные декорации Сергея Бархина сделаны из ржавого металла), понимаешь, что этот персонаж и этот монолог для Карбаускиса очень важны. Ведь это он в узких джинсах и черной шапочке стоит там и упрямо твердит, что будет и дальше учить, просвещать и бороться с театральным развратом, пошлостью и каботинством. Это он никогда не пойдет на сделку с богатым спонсором, больше всего дорожа своей независимостью.

Карбаускис попытался превратить комедию Островского в драму о театре, о его подлой, развратной сущности, об актерах, готовых предать и продаться ради славы, ради возможности заниматься любимым делом, — и оправдать свое предательство высокими словами о служении искусству. Можно сказать, что в «Талантах и поклонниках» режиссер недвусмысленно высказал свою художественную позицию. Решительное искоренение местной бенефисной манеры игры, принципиальное нежелание идти на поводу у партера, потакать низким вкусам райка и вообще нравиться публике. И свой фирменный, по-протестантски сдержанный и суховатый стиль режиссер не намерен менять. Да, по сравнению с предыдущими аскетичными постановками Карбаускиса здесь появились всполохи юмора, но выглядят они неловко, как остроты человека, шутить не привыкшего.

Таким этот спектакль мог бы поставить Петя Мелузов, подайся он вдруг в режиссеры. Но хочется ему ответить словами Негиной: «…все правда, все правда, так и надо жить всем, но нельзя же...» Нельзя яркому и полнокровному Островскому быть таким пресным и бесцветным. Нельзя, чтобы на одной из его самых интригующих пьес в зале повисала вежливая скука. Чтобы в монотонном действии лишь изредка вспыхивали искорки театрального озорства и снова гасли, не дав публике опомниться. Кажется, что Негина и сбежала с Великатовым не из-за богатства его и обещанной театральной славы, а потому, что с правильным и ученым Мелузовым жить нестерпимо скучно. Ей бы на тройке прокатиться, а он снова за грамматику. Так и после диетического спектакля Карбаускиса при всем к нему уважении хочется чего-то броского, острого и аляповатого. Просто чтобы почувствовать вкус жизни.