К 95-летию Октября

Максим Соколов
12 ноября 2012, 00:00

Время идет неумолимо, живы будем — и столетие октябрьского переворота (революции) отметим, однако же и сегодня сложилось устойчивое отношение к данному событию, заключающееся в том, что лучше всего про Семнадцатый год меньше помнить и заминать для ясности.

Конечно, это не всем дано. Верхи КПРФ (да и приверженцы тоже) не то чтобы очень верны заветам Октября. Сказать, что у них вновь продолжается бой и сердцу тревожно в груди, было бы изрядным преувеличением, а приписывать им напряженное переживание того, как Ленин такой молодой и юный Октябрь впереди, можно лишь в виде насмешки. Дело даже не в том, что у них Зюганов такой пожилой (да и электорат тоже), а в том что де-факто КПРФ — давно уже консервативно-патерналистская партия, вынужденная тащить на себе инсигнии КПСС (впрочем, и для КПСС это под конец стало утомительно) исключительно в силу обычая — иначе скажут: «В КПРФ новшества возлюбили, в старине некрепки». Достаточно сравнить, как Г. А. Зюганов в своих октябрьских призывах обличает коллективного Кудрина—Дворковича: «В начале 1917 года одряхлевшее самодержавие выронило власть из своих рук. Но пребывание у руля страны представителей капитала быстро и ясно показало: они не собираются решать коренные вопросы — о собственности, земле и мире. Именно тогда свое решающее слово сказали рабочие и крестьяне России» — сразу видно, что совершенно без души. Ну не клокочет ленинское сердце в груди Геннадия Андреевича и в грудях его электората — тоже. Но кроме того, что консервативной КПРФ приходится заниматься ленинизмом по необходимости (а так кому же это понравится: «Прямые были страсти, порядка ж ни на грош»), есть еще и трудности, понятные более углубленным идеологам.

Вне зависимости от личного отношения к А. И. Солженицыну всякий политический мыслитель, и не только коммунист, вынужден признать (хотя бы и не вслух): «Ты победил, литературный власовец!» Победил, ибо упорно проталкиваемая А. И. мысль о невозможности разделения Семнадцатого года на хороший (плохой) Февраль и плохой (хороший) Октябрь сделалась общим местом. Слишком уж органично Октябрь проистекает из Февраля. С иной точки зрения, победа сводится лишь к приведению русской исторической мысли к общемировой традиции. Никому же не приходит в голову отделять 1789 год с Лафайетом и Мирабо от 1792-го с сентябрьской резней, 1793-го с казнью короля и 1794-го с гильотиной, работающей, как швейная машинка. Все признают, что это всего лишь разные фазы единого Царства Разума. В этом отношении (как и во многих других) Солженицын проявил себя сугубым европейцем — хотя и не нынешним брюссельско-страсбургским, но более традиционным. Это, впрочем, для него не извинение: слишком уж мысль о едином революционном процессе портит современную политику.

Если взять того же Зюганова, как-то раз поименовавшего февралистов-белоленточников «оранжевой проказой», то его приверженность идеалам Октября выглядит крайне сомнительной. Не только Ильич, но и всякий революционный вождь сделал бы ставку не на подавление протеста (как это объективно получилось у КПРФ), а на его раздувание и оседлание, чтобы в конечном счете белые ленточки исполнили роль полезных идиотов, а плоды достались ему. У КПРФ же отвращение к попыткам белоленточного зачатия было столь велико, что лишило ее всякой возможности спустя известное количество месяцев поучаствовать в рождении (чем черт не шутит?) нового мира. Более соответствовали логике перерастания (она же — шутки черта) леваки от икорного Пономарева до героического Удальцова, явившие себя настоящими коммунистами, вполне приверженными идее перманентной революции: сперва Февраль, а там, глядишь, и Октябрь, всему свое время. Пока спасает их немногочисленность и слабая популярность, но в принципе они на верном революционном пути.

У февралистов есть проблема, связанная с их крайней нелюбовью к Октябрю и тем, что за ним последовало. Душа радовалась, когда в одной телепередаче типическая кадетски-октябристская (почти Прогрессивный блок 1916 года) общественность дружно сходилась на том, что нужно воспитывать массы в том духе, что новый Октябрь ни за что нельзя допустить: Nie mehr!, как говорят наши соседи немцы, — полной радости мешало лишь то, что совершенно не был объяснен механизм торможения. «Остановимся на марте Семнадцатого (вар.: на 1790 годе) и далее ни-ни» — как это обеспечить с некоторой гарантией надежности? Включает ли это «ни-ни» готовность повесить особо отчаянного революционера на первой попавшейся осине, хотя в этом случае интеллигенции придется существенно превзойти в свирепости нынешние власти, или осина — это не наш метод и в качестве средства недопущения приемлемы лишь публичные лекции и дискуссии, хотя бы они гарантию отнюдь не давали, — это так и осталось непроясненным. Что даже несколько хуже П. Н. Милюкова — тот, по крайности, не знал в полном объеме, чем дело пахнет; у сегодняшних прогрессистов нет и того извинения. Они как раз очень много говорят об ужасах большевизма, но немотствуют, когда речь заходит о том, кто приуготовил большевикам дорогу — неужто только царизм и более никто?

Средство есть и здесь. В нашумевшем две недели назад докладе ЦСР как раз и предлагается спасительный для кадетской общественности вариант: «Российские люди, обучавшиеся при СССР и даже в постсоветские годы, обычно представляют себе революцию как успешный вооруженный мятеж по типу Великой французской революции или российской революции 1917 года. Между тем, если говорить о революции как о радикальной смене власти, она не обязательно должна быть вооруженной и кровавой».

В принципе в самом деле не обязательно. Как по причине действительно мирного характера, так и в связи с ограничением временных границ рассмотрения. Революция 1917 г. называлась мирной и бескровной, потому что жертвы гражданской войны (не говоря уже о жертвах великого перелома) в зачет не входили. Если считать только 1789–1790 годы, то и Великая французская революция на редкость малокровна. С исключением всего хода событий и подсчетом потерь только для пролога число бескровных революций оказывается очень большим, и этот наш ответ Солженицыну был бы успешен, хотя бы на первый взгляд.

Почему это учение ЦСР не наносится на либеральные скрижали — загадка. Наверное, дело в лени.