Лекарство от медного языка

В музее Ахматовой открылась выставка "Книга художника. Немецкие публикации и издания. 1960-е - начало 1990-х гг. Русская книга художника - новейшая история. Малотиражные издания, книжные объекты. 1995-2002 гг."

В свое время русский философ Василий Розанов возмущался: "Как будто этот проклятый Гуттенберг облизал своим медным языком всех писателей, и они все обездушились "в печати", потеряли лицо, характер. Мое "я" только в рукописях, да "я" и всякого писателя". Этот розановский почти-афоризм можно было бы повесить вместо девиза над входом на немецко-русскую выставку "Книга художника", организованную Немецким культурным центром им. Гете, Институтом зарубежных связей Штутгарта и музеем Ахматовой в Фонтанном доме.

Я рассматривал стенды в "немецких" залах, на которых было полным-полно откровенно некрасивых, подчеркнуто кое-как сделанных брошюр, альбомов, книжек с картинками и поясняющими картинки текстами, сборничков будто на машинке отпечатанных стихов, и думал об одном удивительном парадоксе. 60-е годы - годы "самиздата" в России. Здесь поэты и писатели были загнаны в такие условия, что вынуждены были сами печатать свои стихи на машинках, на скверной бумаге, сами переплетать получающиеся альманахи, а там поэты и писатели сознательно загоняли себя в подобное состояние. Забавно!

Например, такой разворот "книги художника" - к черной странице приклеена почтовая открытка: пальма, верблюд, бедуин, ослепительно голубое небо, подпись - чем больше выцветают краски, тем синее становится настоящее небо; на соседней странице - та же открытка, только краски на ней совсем выцвели; верблюд почти незаметен, от пальмы осталось нечто смерчеобразное, фонтаноподобное, а бедуин больше похож на облако в чалме, чем на бедуина, - что же до неба, то сквозь его синеву проступает белизна бумаги, и подпись другая: "Но если выцветут все краски и исчезнет бумага, что тогда станет с небом?".

Какой простор для толкований и интерпретаций современных искусствоведов открывают две эти странички! Про алхимическую связь искусства с действительностью и действительности с искусством - верно? Искусствоведы настолько поднаторели в толкованиях, истолкованиях и объяснениях, что никакого труда уже не составит истолковать и объяснить, например, заглавие самодельного сборника стихов Дитера Рота "Scheisse" ("Дерьмо"). Толкователь-искусствовед может вспомнить Иисуса Христа, мол, разве забыли? "Не то оскверняет человека, что входит в него, а то, что из него исходит!" Вот Дитер Рот не забыл, потому и назвал то, что из него изошло... А что из него изошло?

Сборник под (см. выше истолкованным) заглавием открыт на стихотворении "Murmel" ("Бормотание"). Дитер Рот показывает фокус, известный еще Александру Куприну: если долго-долго повторять какое-нибудь слово, то общепринятый смысл смоется и сочетание звуков породит какое-то другое значение. Куприн поставил такой опыт с немецким словом "unser" ("наш"). У него получилось, что унзер - длинноусый рыжий таракан. Дитер Рот выбирает для этого опыта очень красивое немецкое слово "murmel". Оно записано в столбик, построчно. В одной строчке по шесть мурмелей, всего строчек 20. Получается 120 мурмелей. Я побормотал. Получилась кошка, севшая на мель и мурлычащая от странного удовольствия. Перевел стихотворение на русский; эффект получился иной: кто-то угрюмо и занудно "мотал бор" под далекое гудение бормашины.

Понимаете, культурный слой нашей цивилизации настолько плотен, настолько насыщен разными смыслами, что образованный человек "способен извлечь из рекламы мыла не меньше мыслей, чем из "Мыслей" Паскаля" (Марсель Пруст). Вон сколько мыслей и чувств можно извлечь из мурмеля в стодвадцатой степени! А ведь это - выход для искусства в пору прорыва масс к сознательной социальной жизни. Для человека массы культурный слой вовсе не так уж толст, он - тонок, этот культурный слой. Не затаскивать же человека массы на симфонические концерты силой - этот ход естественен для тоталитарного общества, а для демократического общества художники (в том числе и художники книги) придумали другой: подрасковать творческие инстинкты в человеке массы.

Пусть он научится видеть красоту и смысл хоть в дешевой открытке, хоть в одном слове, пробормотанном много раз. Стихи? Пусть и стихи, без рифм и размеров. Так легче. К примеру, сборник стихов Адлиба Фрике "Голоса берлинцев. 40 стихотворений". Впрочем, одно стихотворение понравилось мне без скидок на человека массы, у которого надо подразвязать творческий инстинкт. Оно показалось мне черновиком рассказа Виктора Голявкина или Виктора Драгунского. Они бы сделали из этой заготовочки... эх... какой рассказ: "Herzkartoffel" ("Картофелесердце"). В своем мешке для картофеля я обнаружил картошку, похожую на сердце. Мне было жаль есть такую диковинку. Я отдал картофелесердце сыну. А он подарил его своей подружке. Она сварила картофелесердце. Вот - дура! Могла бы, по крайней мере, пожарить... или там ... потушить. Правда, неплохо? Даже какое-то символическое значение проскальзывает ужом житейского вздоха: мол, ростишь, ростишь этих оболтусов, отдаешь им свое сердце, а они передают отданное... дальше... другим оболтусам на съедение. Те и приготовить толком не умеют. Ладно, сожрут, но хоть бы пожарили... Или там - потушили.

В зальчике "Русская книга художника" музейный глянец, который немецкие художники отскабливали елико возможно, наведен снова - на самые что ни на есть немузейные предметы. Все может быть книгой - с этим согласны и русские, и немецкие художники, но как тщательно это "все" обработано русскими художниками! В центре зала висят привязанные за лески к потолку рабочие рукавицы, на них надпись: "Читать не возбраняется". Я подошел, развернул рукавицы и обнаружил, что между рукавицами подвешена маленькая книжечка. Рукавицы как бы сжимают ее. Я прочел текст, набранный красивым и четким шрифтом в этой книжечке. Славное, ей-богу, эссе художника Михаила Карасика на тему "Рукавицы в российском духовном и материальном пространстве" зажато парящими в воздухе рабочими рукавицами.