Ностальгия по попытке к бегству

Ленинградская культура, героям которой посвящена книга Ларисы Скобкиной, могла существовать в паузе меж времен, когда вчера ушло, а завтра еще не настало

Печаль – форма свободы. Элегия – свободолюбивее оды. Рассказ о погибшем, убитом, умершем чистит душу. В гордости безоглядных победителей есть что-то неприятное. Самое достойное – победив, не получить и рубля на водку. Самая человечная, нелепая и прекрасная ситуация – та, при которой победитель не получает ничего.

Исчезнувшая культура

Об этом думаешь, когда листаешь, а потом, увлекшись, читаешь книжку «Герои ленинградской культуры. 1950-1980-е». Поначалу не ощущаешь никакой печали – наоборот! Кое-какие эскапады воспринимаются с веселым одобрительным фырком. Например, описание того, как поэт Константин Кузьминский брал пиво без очереди: «Костя Кузьминский, тощий, лохматый, с развевающейся бородой, в кожаных штанах, в сандалиях „Скороход“ на босу ногу, в расстегнутой рубахе, с огромным крестообразным шрамом на голом теле, подходил к пивной очереди и, не говоря ни слова, выразительно смотрел на мужиков. Те молча расступались. Причем раздвигались они в обе стороны как-то сразу же, не сговариваясь, и во взглядах их читалась почтительность, и стояли они двумя длинными шеренгами, словно встречали короля некой диковинной страны».

Затем спотыкаешься о мрачные, хоть и азартные, афоризмы художника Александра Арефьева: «Мы – канатоходцы. Мы балансируем на канате, даже, можно сказать, на острие ножа. Как хорошо балансировать перед восхищенной публикой, которая тебе аплодирует и радуется твоей ловкости! Но балансировать на том же канате над ямой с нечистотами из боязни упасть в дерьмо – это скудное и недостойное человека дело. Балансировать ради аплодисментов – это чужое величие; балансировать, чтобы не свалиться в кучу говна, – наше величие. А падение – позор».

Материалы, собранные в книге, описывают… гетто, искусственно замкнутую среду, в которой куда как ощутимы границы, в которой глоток свободы – посмотренный фильм или прочитанная книга, и не просто прочитанная, а добытая с риском

И, наконец, удивляешься подбору персонажей, «героев ленинградской культуры»: ученик Малевича художник Владимир Стерлигов, руководитель изостудии во Дворце пионеров Соломон Левин, главный режиссер Театра Комедии Николай Акимов, андеграундный художник и организатор выставок неофициальной живописи Евгений Рухин, музыканты Сергей Курехин и Борис Гребенщиков, поэт Леонид Аронзон, «митьки» и многие другие, мной не названные, – что между ними общего? Как их автор-составитель книги Лариса Скобкина не в пору вместе свела?

Тогда принимаешься читать подряд и понимаешь: то общее, что соединяет всех героев книги, – это ленинградская культура, исчезнувшая, раздробленная, вытесненная за рубеж, в могилу, в дурдома. Ее нет. Есть какие-то осколки, обломки, которые хорошо бы собрать и классифицировать, сохранить и исследовать, но самой культуры уже нет. Это – самое поразительное и верное ощущение от этой книги.

Еще лет 15 тому назад эта культура была жива, не просто андеграундная или там нон-конформистская, неофициальная, но, специально, – ленинградская культура… И вот остались отдельные представители, рассеянные там-сям, но самой культуры – нет. В какой-то момент понимаешь, что материалы, собранные в книгу, рассказывают не о том, как люди жили-поживали-выживали, а о том, как люди умирали-погибали.

Скверные материальные условия тому способствовали, понятное дело. Когда про воспитателя многих и многих художников Соломона Левина читаешь: «…в более чем зрелом возрасте он переступил порог небольшой отдельной квартиры и заплакал», как-то и самому становится неуютно. Ну и противостояние власти в тоталитарном обществе – тоже в полной мере гибельное занятие. Читаешь, например, про расследование обстоятельств гибели организатора выставок андеграундных живописцев Евгения Рухина: «…жена Рухина после медицинской экспертизы указала на проломы в костях его лица, слегка заделанные мастикой, и спросила: „Что это?“ Ей ответили: „Будете выяснять – погибнет еще один человек“». Тоже делается грустно.

Было в этой культуре и в ее героях некое свойство притягивать к себе гибель, что ли, провоцировать ее. Оно и понятно. Когда задумываешься, что общего во всех этих разных людях, понимаешь: общей была попытка жить наперекор тезису «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества». Они старались доказать обратное: «Можно и должно жить в обществе и быть от него свободным». Такая попытка чревата гибелью.

Уха и аквариум

Надо признать, что обстановочка, в которой сложились такие условия для полета… в стену, передана Скобкиной с точностью и фантастичностью. Чего стоит обмолвка художника Валерия Траугота в воспоминаниях об Александре Арефьеве: «Пошли они в кино. А кино в то время – особое. Советских фильмов было мало, шли – весь итальянский неореализм, французские фильмы и голливудские фильмы довоенные. Это все было в послевоенное время». Сочетание «Кубанских казаков» и «Мальтийского сокола» или «Набережной туманов» – как раз то самое взрывоопасное, бризантное, фантастическое сочетание.

Фантасмагория – да, это, пожалуй, одно из точных определений того, что фиксирует книга «Герои ленинградской культуры». Вот картинка из тех же 1940-х: «Находясь в предварительном заключении, Татьяна Гнедич на память перевела девятую главу любимого „Дон Жуана“ Байрона… Следователь, называвший себя Капустин, оказался, в порядке чуда, человеком, понявшим, кто сидит перед ним. Он добился того, что Гнедич поместили в отдельную камеру, дали книги, бумагу… Она считалась под следствием до конца работы». И тот же следователь, уже без всякого чуда, отправил женщину с пороком сердца в концлагерь, так что спустя много лет она вспоминала: «Когда я была маленькая, мне постоянно говорили: „Танечка, не беги за мячиком: ты умрешь!“ А когда арестовали, никто не говорил: „Танечка, не ходи в этап: ты умрешь!“, „Танечка, не спи в камере на сыром полу: ты умрешь!“» Впрочем, основные события книги разворачиваются в гораздо более «вегетарианские» 1950-1980-е, но ощущение фантасмагории, чего-то странного, все одно не оставляет читателя.

Может быть, штука в том, что материалы, собранные Скобкиной, описывают… гетто, искусственно замкнутую среду, в которой куда как ощутимы границы, в которой глоток свободы – посмотренный фильм или прочитанная книга, да не просто прочитанная, а добытая с риском. Ситуация, что и говорить, фантасмагоричная. В начале книги Скобкина пишет: «В небогатых и „поднадзорных“ 1950-1980-х была роскошь образованности (включавшей и самообразование), чтения серьезных книг и стихов, интереса к музыке – от классики до рока, к художественным выставкам (от музейных до квартирных). Собственно, и задача этой книги – не только сохранить память о достойных людях в нашей стремительно меняющейся истории, но и помочь нам самим вспомнить, ощутить, а может, и обрести вновь те жизненные ориентиры, которые многие десятилетия считались в нашем городе нормой». Здесь ощутима ностальгия не по гетто 1950-1980-х, а по рывку за пределы этого гетто, – ностальгия по попытке к бегству. Та культура, героям которой посвящена книга, могла существовать в паузе меж времен, когда вчера ушло, а завтра еще не настало. Сталинское лихолетье, когда о независимой культуре речи быть не могло, миновало, наступило то межеумочное состояние общества, казавшееся незыблемым, и стало возможно рискнуть жить так, как ты хочешь жить.

«Герои ленинградской культуры» – не книга даже, а надгробный камень над тем, что можно было назвать ленинградской культурой

Умные люди, уцелевшие в 1930-е, понимали, какая поставлена задача. В книге приведено замечательное высказывание Николая Акимова: «Нам надо уху превратить в аквариум». Вот Скобкина и пытается показать, как нечто убитое превращалось в живое, яркое, необычное, чтобы потом погибнуть, поскольку приспособлено было к существованию ограниченному, сдавленному, сжатому. Потому-то, наверное, «Герои ленинградской культуры» – одна из самых печальных книг, которые довелось прочитать за последнее время. Это не книга даже, а какой-то надгробный камень над тем, что можно было назвать ленинградской культурой.

Недаром центром книги являются материалы о ленинградском поэте Леониде Аронзоне, погибшем в 1970 году в Средней Азии. Его стихи перемежаются воспоминаниями друзей, его дневниковыми записями. Почему это – стержень книги? Потому, что ощутимее всего здесь становится та самая печаль, которую можно назвать формой свободы. «Несчастье унизительно, поэтому его надо избегать всеми способами, но искусство – не щит или щит глупца, и нечего чваниться причастностью к нему, нечего кичиться», – писал Аронзон за год до гибели, формулируя что-то очень важное для той исчезающей культуры, в которой имел счастье существовать.

Герои ленинградской культуры. 1950-1980-е. Автор-составитель Лариса Скобкина. – СПб, 2005. – 254 с.