Паниковать рано

Ирина Елисеева: «Кризис вернул россиян к ощущению нестабильности. Оптимизм предпринимателей падает быстрее, чем объективные показатели»

Длившееся почти десять лет расслабляющее благополучие рухнуло с наступлением кризиса. Насколько россияне готовы к этим испытаниям и как кризис изменил их поведение и жизненные планы, знают социологи. Отслеживая изменения реальных доходов и запросов населения, уровня социальной активности, ценностных ориентаций и приоритетов, социология может поставить обществу точный диагноз и даже предложить некоторые рецепты. О том, как россияне противостоят кризису и в какой помощи нуждаются, рассказывает директор Социологического института РАН, член-корреспондент РАН профессор Ирина Елисеева.

– Какие изменения в обществе, порожденные кризисом, бросаются в глаза?

– Кризис вернул нас к ощущению нестабильности. Но преувеличивать уровень тревожности в обществе я бы не стала. Наш институт ведет мониторинг отношения населения к финансовому кризису. В частности, в вопроснике обозначен уровень притязаний – сколько люди хотели бы денег, сколько имеют. Получается, так или иначе все сбалансировано. Нет такого, чтобы в одночасье все обнищали.

– Но в реальности доходы горожан снизились, разве нет?

– Как показывают наши замеры, доходы петербуржцев пока что не уменьшились. Это при том, что безработица все-таки подросла, а части работников снизили заработную плату либо перевели их на неполную рабочую неделю, неполный рабочий день. Полагаю, стабилизацию доходов могло бы обеспечить повышение пенсий. Пенсионеров в нашем городе много, и они опять, как в начале 1990-х годов, выступают в роли неких гарантов финансового положения домохозяйств: пенсии, в отличие от заработной платы, выплачиваются без задержки и в полном объеме.

– Как себя чувствуют предприниматели?

– Росстат ежемесячно проводит расчет индекса предпринимательской уверенности. Опросы охватывают руководителей предприятий – как правило, это крупный и средний бизнес, отчасти малый. Индексы показывают резкое падение уверенности и оптимизма предпринимателей начиная с ноября 2008 года. В некоторых отраслях падение очень резкое, в других – менее резкое, но везде достаточно ощутимое. То есть наши предприниматели дрогнули. Объективные экономические показатели с этого же времени тоже начали снижаться, но это снижение менее резкое, чем субъективная оценка самих предпринимателей. Меня это поразило. Оказалось, что наши предприниматели не готовы к трудностям.

– Может, они перестраховываются?

– Предприниматель должен понимать, что бизнес всегда сопряжен с риском. Кризисы свойственны рыночной экономике, это не какое-то эксклюзивное явление. Надо думать, как разумно выйти из этого кризиса, а не паниковать.

Радикалы и либералы неактуальны

– Прошедшие кризисные месяцы повлияли на уровень доверия населения к власти?

– На мой взгляд, негативное влияние есть. Я понимаю обоснованность претензий к правительству. Россия склонна, как маятник, раскачиваться из стороны в сторону, и ее надо очень осторожно провести через эти испытания.

– Политическая стабильность будет сохраняться?

– Наше правительство не допустило такого резкого дефолта, как в 1998-м: курс рубля снизили плавно, без избыточных потерь со стороны населения, предотвратили панику. Разработана антикризисная программа для России, в регионах такие программы тоже появились.

– Как меняются взгляды молодежи?

– Либеральные ценности становятся все менее популярными. Молодые люди как-то очень круто стали государственниками. «Мы молодцы, мы все при деле, мы ребята крутые, Россия, вперед!» – такие настроения преобладают. В чем-то они оправданны – это реакция на обрушения 1990-х. Мой сын – он взрослел в те годы – говорил: «Верните мне родину! Где моя родина? У меня в паспорте написано, что я родился в СССР!» Для меня это смешные заявления, а для него – вполне серьезно. Сейчас молодые люди больше погрузились в свои дела, в бизнес, меньше прямой социальной активности, очень сильна ориентация на карьеру и жизненный успех. Я могу судить об этом по своим студентам.

Всемирный эгоизм

– Отношение людей к жизни, по большому счету, как-то изменилось?

– Человек становится все более эгоистичным. Это общемировая тенденция – возрастание эгоизма. Инвестиции в человека – в образование, навыки, информационное обеспечение, включенность в глобальные сети – в среднем возрастают и со стороны семьи, и со стороны общества. А повышение самосознания, своей ценности, значимости приводит к повышению в шкале приоритетов собственных целей.

– К каким последствиям это приведет?

– Человек не хочет брать на себя обязательств. Есть друг, партнер, но детей заводить не обязательно, брак регистрировать не обязательно и т.д. И ячейкой общества все больше становится некая сеть, переплетение отношений разного рода – партнерских, дружеских, соседских, дополняющих или заменяющих кровное родство. Все это сказывается на воспроизводстве населения.

– Совсем недавно говорили, что на смену традиционной семье, где сосуществовали несколько поколений, приходит нуклеарная семья. Теперь и она превращается в пережиток?

– Действительно, процесс нуклеаризации считается законченным, когда семья осталась без старшего поколения, без прочих родственников. Семья – это родители и дети или один из родителей и дети. И теперь нуклеарная семья дополняется сетевым общением: образуются устойчивые связи, в которые могут входить друзья, соседи, приходящие родственники. Типичный пример из нашего исследования – подросток описывает свою семью: «Живу с мамой, папой, братом, девушкой брата; девушка брата четыре дня живет у нас, два дня – у своих родителей. Еще есть тетя – она два дня живет у нас, помогает маме, остальное время живет у себя». Такие смешанные сети, образованные из разных конструктов, – характерная примета времени.

Изменения, происходящие с семьей, с базовыми структурами, нельзя распространять на всю Россию: они проявляются в первую очередь в больших городах. Мы идем шаг в шаг за Европой. Но сегодня европейские правительства всеми силами стремятся вернуть традиционные ценности. У них на государственном уровне организован массовый пиар семейных ценностей, и нам надо делать то же самое.

– То, что происходит с семьей, процесс обратимый?

– Думаю, обратимый. Если мы осознаем опасность.

– Так в чем же опасность? Что плохого в приходящей девушке брата?

– Опасность в том, что снижается рождаемость. В незарегистрированных браках рождаемость в три раза меньше, чем в зарегистрированных. Это доказано эмпирически. Неформальные отношения невольно порождают чувство неуверенности, особенно это характерно для женщин. Я рискую выглядеть ретроградом, но я за «нормальную» семью.

– Ориентация на воспроизводство и рост населения – единственно возможная?

– Вы правы, не единственная: экстенсивный путь ни к чему хорошему не приведет. Но важно понимать, что это еще и вопрос пропорций. Европа стремительно теряет свои позиции на фоне растущих азиатских стран. На первое место по темпам роста населения выходит Индия, Пакистан – на второе, Китай отодвигается на третье. Кстати, и по численности Китай уже не 1,5, а 1,3 млрд: они зажали свое население крепко.

Индия по культурным установкам, традициям и ментальности не может оказывать прессинг на население, поэтому там рождаемость бесконтрольна. Учтите при этом, что у них около 20% мусульманского населения, а каждый мусульманин – это четыре-шесть жен, от каждой жены семь-восемь детей. Индии будет очень сложно: стратификация, кастовость препятствуют социальной динамике. По прогнозу ООН, Индия выйдет на первое место по численности населения к 2050 году. Это означает, что у правительства страны будет масса очень тяжелых проблем и международное сообщество вынуждено будет обращать на них все больше внимания и открывать для Индии дополнительные социальные программы. Так же как и в Пакистане. Этострана не только с бурной динамикой численности населения, но и очень конфликтная.

Семья в сети

– Изменения семейных структур порождают новые тенденции экономического развития?

– Мы пока прямой связи не ощутили. Изменение микроконфигураций пока не сказалось на макропоказателях. Но надо продолжать исследования, относящиеся к слабостям современной семьи. Еще одна опасность – то, что слабость семьи может вызывать повышение девиантных проявлений, вплоть до суицида. Больше всего мы боимся наркомании, потому что это уход в никуда.

– Разве появление новых сетевых структур, дополняющих семейные связи, не является дополнительным стабилизирующим фактором?

– В какой-то мере это так. Они свидетельствуют о том, что в обществе есть некая консолидация. В прошлом году мы осуществили специальный проект по студенческой семье. Выяснилось, что контакты со старшими родственниками исключительно устойчивы, то есть потребность в общении с бабушками и дедушками сохраняется.

– Материальный достаток семьи влияет на характер и интенсивность этих контактов?

– Мы стратифицировали семьи по уровню материального обеспечения и везде выявили нацеленность на контакты со старшим поколением. Во всех стратах по достатку общение со старшим поколением носит устойчивый характер и не связано с меркантильными интересами, хотя старшее поколение обычно изъявляет готовность оказывать финансовую помощь. И, как правило, в низких стратах от стариков к детям поток материальной поддержки больше, чем от детей к старикам. Я уже об этом говорила – пенсионеры и в 1990-х, и сейчас стабилизируют семьи.

– Ваши западные коллеги все еще проявляют к России интерес или он угас? И насколько интересны вам процессы, которые идут в других странах?

– У нас в Социологическом институте РАН идет интересный совместный проект «Неравенство в странах Восточной Европы», который координируется Оксфордом. Надеюсь, в результате мы получим большую эмпирическую базу, которая позволит провести качественные сравнительные исследования по 11 странам – от Хорватии до Белоруссии. Вопросник очень большой, но не во всем удачный: создавали его оксфордцы, а у западных людей своя ментальность.

Не так давно мы работали с американцами по теме «Население и милиция в крупном городе». Они проводили опросы в Чикаго, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, потом в Петербурге, а мы еще добавили Волгоград и маленький город Боровичи. Начинается анкета с вопросов: «Как часто вы видите милиционера? Знаете ли, как его зовут?» Наши отвечают, что милиционеров они видят очень часто, но как их зовут, не знают. В США личные данные полицейского указаны на его бляхе. Дальше: «Как часто вы ходите в милицию?» У нас в милицию ходят постоянно. А зачем ходят? За формой №9. Наши американские коллеги были в шоке! Непонимание различий не только в ментальности, но и в самой системе жизни приводит иногда к курьезам.      

Санкт-Петербург