То, чего нет

Культура
Москва, 08.06.2009
«Эксперт Северо-Запад» №22 (420)
Мы прекрасно понимаем, что такое небесная линия, что такое ее оптический трепет, – ведь мы живем в городе, созданном идеологией барокко

Самое интригующее в молодом художнике Алексее Пахомове – на актуальных площадках Санкт-Петербурга он появился внезапно. Сразу на четырех. Его работы можно увидеть на концептуальных ретроспективах Русского музея «Картина. Стиль. Мода» и «Искусство про искусство», на совместной выставке с замечательным дизайнером Татьяной Парфеновой «а. а. Маска» в Музее Анны Ахматовой, и наконец, галерея AL показывает его персональный проект «Сад барокко. Двухмерные файлы. Цифровая живопись». Между тем он – сын и внук замечательных питерских художников Пахомовых.

Появление и окружение

Его дед, Алексей Федорович Пахомов, участник объединения «Круг», прославился графическими работами. Он иллюстрировал детские книжки и оставил после себя серию мощных работ, посвященных блокаде Ленинграда, которую ему довелось пережить. Его отец, Андрей Пахомов, – один из самых ярких современных графиков Петербурга.

И все же Алексей Пахомов-младший появился буквально как снег на голову – и это не преувеличение, хотя бы потому, что и колорит его металлических пластин метафорически стерилен и прохладен, и зыбкие формы, которые он удерживает на «оледеневших» (будто схваченных инеем) пластинах, могут вот-вот разлететься точками-пикселями. Его работы рассматривать зябко. Хотя на первый взгляд в них нет ничего особенного. Всего только особым образом снятые статуи Летнего сада, сада барокко.

В том, что Алексей Пахомов, получивший образование в Санкт-Петербургской академии художеств, тяготеет к классицистическому, прозрачному изображению, ничего удивительного нет. И помимо него последние два десятилетия в актуальном искусстве нашего города академическая атрибутика эксплуатировалась нещадно, став в каком-то смысле художественным брендом наряду с общенародными «тельниками» митьков. Знаменитая аппликация Тимура Новикова – Аполлон, победно взгромоздившийся на квадрат Малевича, как на трибуну, в центре куска цыганской тряпки, – по сей день провокативно наставляет адептов. «Партийные» ученики и сегодня свято блюдут заветы «академического» гламура, открытого их гуру в середине 1980-х. Под шотландским словом glamour в искусстве понимается не просто очарование, а концентрация и свечение красоты людей и предметов.

И фотошопные картинки Ольги Табрелутс с античными божествами, обряженными в прикиды модных брендов, и античные рельефы, «распечатанные» на холстах с нечеловечески крупной линиатурой Георгием Островым, и залетейские луговины, воспроизведенные с помощью позабытых светотипий Стасом Макаровым, и растушеванные мегалисты учебных постановок Георгия Гурьянова, да и много еще чего – объединены не только следованием канону Тимура Новикова, но и желанием снова показать зрителю источник очарования созданных искусством объектов, будь то статуи божеств, прекрасные тела натурщиков или соединенные гармонической волей предметы в постановочном натюрморте.

Но этим художникам не хватало и не хватает настоящей выучки, чтобы решать академические задачи. А тем, кто этой выучкой обладает, недостает остроумия (как говорится сейчас, социального креатива), чтобы осовременить свои эстетические способности. В результате ситуация стала несколько забавной – артиста с прекрасным голосом не пускают на сцену, так как у него нет фрака или смокинга, а тот, кто фрак или смокинг каким-то образом заимел, свистит фистулой, как павловская собачка. Поэтому питерский неоакадемизм оказался погребенным под руинами арок и пропилей, которые столь неумело выстраивал и фальшиво воспевал. Да и «настоящий» академизм не предъявил ничего, кроме пародийных компиляций, что до слез заметно и в убожестве новой архитектуры, и в монументальных новоделах – будь то городская скульптура, мозаики и пр.

Барокко и мгновенная вечность

Не стоит противопоставлять Алексея Пахомова кому бы то ни было из действующих художников, но нужно обрисовать современный контекст художественной среды Санкт-Петербурга, где все пронизано классицистическими амбициями – от языковой «чистоплотности» обыкновенных слушателей, зрителей и читателей до пластического буквализма самих деятелей искусства, – чтобы правильно расположить этого художника в эстетическом пространстве города.

Сегодня кажется невероятным, что именно здесь, в Питере, осуществились самые революционные практики искусства ХХ века – литературный абсурдизм обэриутов Хармса, Введенского, Олейникова и живописный супрематизм, порожденный деструктивным гением Казимира Малевича. Но именно сверхплотная барочная среда города (академическая и сохраняемая по мере сил в неприкосновенности), его символическая оболочка, породила и порождает новые дерзкие языки, на самом деле в полной мере традиционные, скрыто гармоничные и иносказательные.

Вот и Алексей Пахомов как истинный новый художник создает свой проект «Сад барокко. Двузначные файлы», трактуя скрытые интонации Летнего сада Петербурга «ядовитым» многотиражным языком цифровой съемки. Он пропускает полученные образы сквозь компьютерные ухищрения, воплощает череду преобразований новейшей лазерной печатью на алюминиевых пластинах. Но классический подход к самому изображению, прекрасное чувство композиции дают возможность появиться прозрачным нимфам так, как им и положено появляться еще в Древней Греции, – из пены, шелеста или шума. Только шумы эти производят не листва, капель или ветер, а пиксели информационных потоков, тоже восходящих, как и положено барочным сверхчеловеческим энергиям, от земли к небесам.

Художник останавливает процесс огламуривания классического зрелища, «схлопывая» и «утесняя» стремительно восходящие энергии жесткой двухмерной матрицей своего техноязыка, выразительного и стерильного одновременно. Поражает логика, с какой он строит границы изображения: отсекая сегменты подбородка, щеки, отрезая шею, смещая лицо или всю фигуру к какой-то волнующей неравновесной границе прямоугольного листа. Будто в этой жестикуляции заключается истина, противоречить которой невозможно. Это похоже на то, как мы порой слушаем по мобильному телефону речь идущего человека, обращенную к нам, и вдруг перестаем его узнавать, так как вместе с его привычным, давным-давно знакомым голосом к нам по радиочастотам приходит еще и неслышимое, то, что мы никогда в других людях не слышим, – течение его кровотока, шум воздуха легких и биенье всего его тела. Будто начинаешь понимать, что любой человек рядом с тобою, невзирая на твои чувства к нему, – дорогая плоть, хотя бы потому, что он плотен, имеет границы.

Стерильные металлические пластины Алексея Пахомова могут быть прочитаны как триумф искусного усилия цивилизации не только над косным зрелищем какого-то там знаменитого культурного объекта Летнего сада, но и над зрелищем как таковым вообще. Ведь уже сама опрозрачненная монохромная лексика приходит в конфликт с взволнованной оболочкой, которую художник предлагает нам рассмотреть вместе с ним. Склоненные, какие-то трепещущие мгновенные ракурсы, в которых художник запечатлевает лица, показывают зрителю интимные и таинственные свойства того, что само по себе скоротечно и подлежит исчезновению. Художник фиксирует само прикосновение к тому, что возможно полюбить лишь на краткое время взгляда, но с непомерной самоотдачей. Благодаря этому возникает пронзительный эффект, будто и мы вслед за художником глядим на непостижимо прекрасный объект, который из возвышенного делается доступным, но только на единственное мгновение – перед прикосновением к нему, которого не последует. Ведь мы в нашей обычной жизни не рискуем столь истово любоваться случайными лицами и чаще всего вообще стараемся пристально не смотреть на кого бы то ни было, боясь нарушить то, что Иосиф Бродский называл «территориальным императивом».

Изображения

Качающаяся «легкая» камера Алексея Пахомова обнаруживает в объекте, на который устремлена, феноменальные свойства, которые вообще-то и делают того, кого мы видим, живым – со всей его уникальностью, жалкостью и трепетом. Думается, художник прибегает к такому способу смотрения, настраивая камеру в какую-то академическую противофазу, что позволяет ему создавать совершенно уникальные, ни на кого не похожие изображения. На некоторых листах ракурсы таковы, будто он собирался писать высокую фреску или вообще свод. Такой способ съемки, совершенно немонументальный, интимный, находится в исключительно «нервной» связи со зрителем. Ведь известно, что даже небольшое смещение оптического центра изображения, незначительные ритмические сдвиги посягают на всю доктрину равновесия, создают новые эффекты. Получается, что каждый миг, когда мы смотрим на объект, снятый этой «легкой» камерой, надо выстраивать заново оптические законы – хотя бы для того, чтобы самим сохранить равновесие. Можно сказать, что такой способ смотрения обновляет привычное зрелище и делает самые привычные ракурсы воистину эксцентричными.

Может быть, это подспудное свойство, пойманное Алексеем Пахомовым, придает исключительность каждому моменту проживаемой жизни, наделяет его неповторимостью, что, собственно говоря, и было целью барокко. Образы, которые строит художник, уже бывали объектами для всяческих трактовок – их описывали, срисовывали, фотографировали. Но Пахомову удается оставить их в какой-то зоне уникального чувственного опыта, проявить как образ трепетной единственности, будто он на все смотрит сквозь слезы.

Еще одна интересная особенность этой химически уплощенной «бледнописи» состоит в том, что, в отличие от классического изображения, обычно оптически врастающего в сферу, в центре которой находимся мы, наш глядящий глаз, она делается (может быть, из-за монохромных стерильных качеств) какой-то тревожной уплощенностью, стерилизованной пустошью. Будто этот мир характеризуют не границы и меры, а незримый радиационный потенциал, который тревожен и пронзителен, заслониться от которого невозможно даже в самом себе, закрыв глаза. Потому что он сам обладает свойством видеть тех, кто на него не смотрит. Порой кажется, что этот материал и способ изложения – не что иное, как новая этика информационного штурма.

Серия символических клише, построенных на оппозициях света и тьмы, заполненности и пустоты, единственности и множественности, готова к многократному воспроизведению. Кажется, будто где-то недалеко спрятан офсетный станок, готовый размножить изображение неистовым тиражом. Но процесс приостановлен и весь проект «Сад барокко. Двухмерные файлы» предстает перед зрителем как апология исключительности каждого проживаемого момента. Тем самым все остается на платформе классицистического канона живописи.

Техногенное задание

Все изображения, сделанные Алексеем Пахомовым, даны в двойной подсветке. Мы смотрим на них, как сквозь прозрачное зеркало, где видим и себя, и свое собственное зрение, считывающее изображение как текст. Во-первых, мы сами взволнованно их освещаем своим собственным зрением, которому навстречу идет изнуренно нежный свет, порождаемый светящейся бесконфликтной поверхностью. Но эти лучи разной природы при соприкосновении пикселизируются, порождают особенное внутреннее зеркало, заставляя нас сохранять в себе не просто образ лица, которое разглядывали, а распадающуюся все время оболочку.

Художнику удается при сугубо техногенном задании (алюминиевый лист, приготовленный для проката дальнейшего тиража) выявить пластическую уникальность и чувственную таинственность зрелища, свидетелем которого бывал каждый, кто хоть однажды посетил Летний сад. Ему удается особенным художническим усилием остановить «печатный станок» в глубине нашего сознания, прекратить штамповку медийной бессмыслицы. Словно бы встряхнуть обесцененные постеры мировых красот.

Алексей Пахомов предлагает новую концепцию барокко – энергетические токи, восходящие от земли к небесам, клубящие складки, он переформатировал в пикселизированные информационные потоки, стремящиеся от единичного объекта к медийному множеству, к непомерному неземному тиражу. Его алюминиевые мембраны – ловушки для этих токов, место, где произойдет последняя конденсация и накопление, перед тем как рассыпаться уже в воистину повсеместное ничто.

Мы прекрасно понимаем, что такое небесная линия, что такое ее оптический трепет, – ведь мы живем в городе, созданном идеологией барокко. Мы сверхчувствительны к любым посягательствам на нашу родную доктрину невидимого – вибрации облачного фронта (заревого или закатного), безмолвие горизонта вод (разлитых всклянь с набережными), стерильность уличных перспектив (разворачивающихся волшебным веером перед прохожим). Нам известна цена этих галлюцинаций, несравнимых ни с чем в мире. В сущности, проект Алексея Пахомова и посвящен незыблемости того, чего на самом деле нет, но без чего не будет никакой жизни.

Алексей Пахомов. «Сад барокко. Двухмерные файлы. Цифровая живопись». Галерея AL; Алексей Пахомов, Татьяна Парфенова. «а. а. Маска». Музей Анны Ахматовой; «Искусство про искусство». Русский музей; «Картина. Стиль. Мода». Русский музей

У партнеров

    Реклама